В общагу я вернулся в трескающихся от раздавшихся вширь плеч, шмотках.

Пришлось менять гардероб.

Из принципа, вещи взял светлые и яркие.

Чем и привлек к себе внимание первокурсницы Анастасии, ругавшейся с Синицыным, не пускавшим ее на кафедру.

Ничего не придумав умнее, она апеллировала к моему голосу разума.

Вот только разум, в тот момент, тихо плыл по гладким волнам, любуясь 17 ти летней девчонкой, с отличной фигуркой и зелеными глазами, метающими молнии праведного гнева в моего преподавателя.

Выслушав наши совместные "доводы разума", Павел Перлович ткнул меня указательным пальцем в грудь и дальнейшая моя жизнь круто изменилась после его слов.

– Умный такой? Так вот и бери шефство… Только помни, умник – вылетит она… И ты следом полетишь, банным веником!

Именно за бурную фантазию и словесные изыски, прозвали Павла Петровича Синицына, Павлом Перловичем.

Настька оказалась совершеннейшей и невозможнейшей, авантюристкой.

Пробивная, до разваливания несущих стен, упрямее осла в достижении цели, она достала меня уже через неделю! Оказавшись заселенной в комнату прямо над нами, умудрилась дважды залезть к нам в комнату, через открытое окно, когда я пытался честно взять тайм аут и привести конспекты в порядок.

Между прочим, я ведь и для нее старался, подозревая, что Синицын развернется от всей души, устроив девочке полную погрузку.

На мое счастье, была у Насти и самая большая слабость, которая была мне искренне симпатична, глубоко мною понимаема, но очень отрицательно, я бы даже сказал, в штыки встречаемая всеми кадровыми морскими офицерами нашего института.

Настена оказалась самой зловредной "совой", что я встречал в своей жизни!

К ноябрю, нас с ней, уже кроме как "женихом и невестой" никто и не называл, а "залетных", что распушили перья на Татьянин день, вежливо предупредили, что девушка занята.

В тот же день Настька устроила мне скандал, обозвала "замшелым патриархистом, то есть патриархаиком и вообще" и вышла вон из собственной комнаты в общаге, громко хлопнув дверью.

На следующий день я познакомился с ее милыми братьями погодками и комендант, милейшей души человек, сперва свернул мне, слегка, челюсть, а потом обеими братьями пошкреб стены и помыл пыльные полы, приводя наше состояние к единому знаменателю.

Оба мичмана, чертыхаясь, бегали на улицу за снегом и льдом, и мучительно долго, на пальцах, объясняли мне политику партии и правительства, в отношении их младшей сестры.

Едва за ними закрылась дверь, на пороге нарисовался Синицын, с чайником очень горячего и темного.

И, под "рюмочку чая", рассказал мне, слабоумному, кто такая Настя, кто у нее родители и что со мной будет, если принять во внимание, что папа – не малый чин в отделе "организованной преступности", а мама не рядовой специалист в здравоохранении, и тоже с немалыми погонами военврача на плечах.

– Так что, Олежек, если после папы ты и выживешь, то после мамы, женщины тебя будут интересовать только гипотетически! – Хлопнул меня по плечу Павел Петрович и весело подмигнул. – Тем более, что у них, на тебя и так зуб имеется: они Настену, в наш институт совсем не прочили… Девчонка сама, своим ходом, собрала документы, сдала тесты… В пику родителям, все делала, на принцип пошла… А тут ты подвернулся и все мечты родительские, что дочурке надоест и она вильнет в первопрестольную, на покорение вершин, покатились под откос… Так что, с братьями ты уже, познакомился, шапочно, о родителях я тебя предупредил, а остался лишь маленький нюанс…

Синицын потянулся, хрустнув всеми суставами и заглянул на дно чайника.

– И зовут этот нюанс Роман Степнов, любимый дядя Насти… Который за любимую племянницу, упакует тебя в контейнер и перешлет своим островным коллегам, на корм для собачек…

Вот тут мне действительно сплохело – "Сервис Степнова" таскал с островов новенькие и не очень, автомобили узкоглазых производителей, распродавая их, разбирая на запчасти и растаскивая по всей необъятной стране и далеко за ее пределы.