По стану пронеслась весть: завтра на рассвете построение и сразу идём в лес воевать с бунтовщиками.

В последнюю ночь все собрались в стане в долине Гадитов. От стана в сторону гор Эфраима шла широкая каменная стена с башнями – остаток городских стен, построенных каким-то народом, исчезнувшим ещё до прихода в Кнаан Йеѓошуа бин Нуна. Давид и его сторонники собирались возле стены, обсуждали новости из Города Давида, здесь приносились жертвы и объявлялись самые важные приказы короля и командующего.

В отрядах кинули жребий, кому заступать в охрану на эту ночь, кому подняться на стену и в сторожевую башню. И те, и другие останутся в стане, пока не поступит приказ заменить раненых и убитых.

Мне выпал жребий нести охрану стана. Придя в обоз, я взвешивал на ладони копья, проводил ногтем по бронзовым остриям наконечников, отсчитывал себе стрелы.

В звёздном свете застыли небеса, облака казались коэнами, собравшимися у огромной могильной ямы. Я догадался, что завтра будет очень плохой день. Но разве дано смертным остановить его приход!

Я направился к левитам, истово просившим Бога простить Его народ, и присоединился к молитве.

Пока я возвращался на свой пост, в прозрачном серо-чёрном небе воссияли звёзды и взошла луна. Лаяли собаки, противно пахли сложенные горой бурдюки с водой, запах плавящейся меди подсказал, что я прихожу мимо кузницы. Большинство солдат не спало. Они бродили по стану, разговаривали между собой, сидели и лежали возле костров. Отсветы пламени выхватывали из темноты места, где днём стояли палатки отрядов. Из-за духоты их сложили, и солдаты улеглись на войлочных стенах. Многие, собравшись группами, обращались к Богу, повернувшись лицом к Городу Давида, где остался Ковчег Завета, некоторые, поспав час-другой, присоединялись к группе, возглавляемой тремя войсковыми левитами, молившимися без перерыва всю эту ночь.

Я поравнялся с палатками гатийцев. Здесь было тихо, бойцы или спали, или готовили оружие. Я узнал лысого Баруха, с которым познакомился ещё в «Бочке» в Яффо. Барух славился среди гатийцев тем, что непрерывно изготавливал новые стрелы, придумывал хитрые ямы-ловушки для колесниц и улучшал ножны и колчаны. Он был готов помочь любому солдату, постоянно с чем-то возился: расплавлял, затачивал, подвязывал, и действительно, стрелы из его лука летели дальше, чем из других, а на его бронзовом шлеме и наплечниках не оставляли следа даже удары железного меча.

– Шалом, Барух! Оставь ты эти стрелы, пойди, поспи.

– Шалом, Бен-Цви! Ты прав, да уж больно душно сегодня. Не уснуть.

Возле его ног стоял филистимский кувшин с рисунком лебедя, запрокинувшего голову. Барух налил в кубок с водой немного вина и протянул мне. Я не спеша выпил кисловатую смесь, поблагодарил и пошёл дальше, размышляя, чем отличается этот стан иврим от всех других, в которых мне довелось бывать. Солдаты здесь не говорили о враге, не было у них озлобленности против бунтовщиков. Досада? Пожалуй. Из-за этого бунта я сам провёл дома всего одну ночь. Гатийцы Итая, вместо того, чтобы развезти семьи по домам и отдохнуть с дороги, отправились воевать, даже не начав распрягать обозных быков.

Наиболее решительно были настроены Герои и старые солдаты. Они всегда шли за королём, сначала за Шаулем, потом за Давидом. С Иоавом бен-Цруей они громили и пехотинцев Ахиша, и великанов, и отборные арамейские части, и «Львов» короля Эдома. Сын, поднявший меч на отца, был мерзок их душам, и неважно, что он был красавцем и говорил прекрасные слова.

Меня сменили на несколько часов, но я не смог уснуть. Лежал, рассматривая созвездия, и просил у Бога не допустить войну между иврим. Только после полуночи подул ветерок, и я, было, задремал, но тут же меня стал трясти за плечо закончивший ночную стражу солдат.

При лунном свете я обходил стан. На стене и башнях ровно горели факелы, почти все костры уже покрылись золой.