Она уткнулась ему в плечо, громко заплакала, но тут же закусила губу, выпрямилась и хотела выбежать из комнаты.

Он остановил её.

– Погоди. Что за предчувствие?

– Кончились счастливые дни, – Авигаил опустила голову.

– Для кого они кончились? Для нас с тобой?

Их взгляды встретились, и Авигаил улыбнулась, что-то увидев в его глазах.

– Нет, не для тебя, слава Богу, – сказала, успокаиваясь.

– Так для кого же?

– Для меня, для многих людей. Но для тебя – нет.

– Ты хочешь, чтобы я оставил здесь охрану, Авигаил?

– Да.

Он вышел из дома, но вскоре вернулся злой.

– Филистимлянин говорит, что басилевс велел ему проследить, чтобы здесь не остался ни один воин.

Она развела руками.

– Да никто не придёт в Циклаг. Вспомни, сколько раз мы уходили в пустыню, оставляя вас одних, – уговаривал Давид.

Авигаил кивала, но отводила взгляд. Вдруг сказала своим обычным глубоким голосом:

– Прежде, чем благословлю тебя в путь, муж мой Давид, поклянись Богом, что не забудешь нашу первую встречу в Кармеле и не прольёшь крови детей Авраама.

Он обещал, хотя и был немало удивлён этой просьбой. Обнял жену, поцеловал, постарался успокоить.

У ворот Яффо их встретил вестовой с приказом: отряду разбить лагерь на берегу, а Давиду прибыть срочно к басилевсу.

Идя за вестовым по знакомым улицам, Давид удивлялся переменам в Яффо. Город наполнился воинами и колесницами, повсюду ставились новые палатки, в порту у всех причалов разгружались корабли, пришедшие с Островов.

Ахиш находился в походной палатке. Оттуда непрерывно выбегали вестовые, выкрикивая команды, и по тому, как часто слышалось слово «Афек», можно было догадаться, что в этом городе на Приморском тракте сосредотачивается войско басилевса.

Давида провели в палатку. Ахиш ответил на приветствие и приказал оставить их одних. В шлеме, бронзовой кольчуге и походных сапогах басилевса трудно было узнать. Несколько секунд он стоял посредине палатки, размышляя, потом подошёл к Давиду и положил ему руку на плечо.

– Филистия выходит на войну, – сказал Ахиш. – Против нашего общего врага Шаула.

И сказал Ахиш Давиду:

– Да будет тебе известно, что со мною пойдёшь ты и люди твои.

И сказал Давид Ахишу:

– Если так, то узнаешь ты, что сделает раб твой.

И сказал Ахиш Давиду:

– Зато я сделаю тебя хранителем головы моей навсегда. Но об этом можно будет говорить только после похода, когда разгромим Шаула. Понял меня?

Давид задумался, но отвечать не пришлось.

– Я-то тебе доверяю, – продолжал басилевс. – Я ручался за тебя перед серенами. Но они сказали: «Нет. У твоего иври есть теперь случай помириться со своим королём, принеся ему наши головы». Серены требуют, чтобы ни одного иври не было в филистимском лагере до конца войны. Так что...

Лицо Давида потемнело. Ахиш засмеялся:

– Серен Дора такой трус, что даже пытался убедить меня, что ты, – слышишь! – тот самый иври, который попал из пращи в нашего солдата-великана Голиафа. Но тут уж не только я, а все серены ему объяснили, что молодого иври, убившего Голиафа, звали Эльханан.

Видя, что его рассказ не развеселил Давида, Ахиш посерьёзнел.

И сказал Ахиш Давиду:

– Знаю я, что ты хорош, как ангел Божий, но серены филистимские сказали: «Пусть не идёт он с нами на войну». Итак, встань рано утром, ты и люди, которые пришли с тобой, и <...> чуть забрезжит свет – уходите.

И встал Давид рано – сам и люди его – чтобы утром уйти <...>

А филистимляне поднялись в Землю Израиля.