– Оставьте нас, – сказал он Хаскелорну. – Мы будем разговаривать наедине.

Сначала Престимион показал Деккерету тронный зал.

Это была просторная комната в форме усеченного сверху и снизу шара; изогнутые стены были от пола до потолка выложены прекрасно отполированным, лоснящимся глянцевым блеском желтовато‑коричневым камнем, который, казалось, пылал изнутри своим собственным светом. Однако единственным источником освещения тронного зала служил парящий сам по себе в воздухе светящийся шар, заливавший помещение ровным рубиново‑красным светом. А прямо под этим светильником, на возвышении, образованном тремя широкими ступенями, стоял трон понтифекса: огромное кресло с очень высокой спинкой и высокими стройными ножками, заканчивающимися птичьими лапами с большими острыми когтями. Все кресло было обито листами золота или же – что было вполне возможно, сказал себе Деккерет, – целиком отлито из драгоценного металла. Простота огромной комнаты с потрясающей силой подчеркивала неимоверную власть, воплощением которой являлся сверкающий трон.

По первому взгляду можно было подумать, что этот зал выстроил для себя Конфалюм, – настолько он был схож с великолепным тронным залом, который он создал в Замке, будучи короналем. Однако это было не так В этом помещении совершенно отсутствовала причудливая роскошь, являвшаяся характерной чертой всех созданий последнего монарха. Тронный зал Лабиринта был выстроен настолько давно, что никто даже точно не знал, кто это сделал; всеобщее убеждение сводилось к тому, что он возник здесь задолго до времени правления Стиамота.

Общее впечатление от этого зала было довольно странным: благоговение, к которому примешивалось ощущение некоторой нелепости его облика.

– Ну, и что вы скажете? – поинтересовался Престимион.

Деккерету пришлось напрячься, чтобы сдержать смешок.

– Я бы сказал, что это чрезмерно величаво. Да, величаво, сюда подходит именно это слово. Конфалюму этот зал должен был очень нравиться. Но вы же не собираетесь пользоваться им, не так ли'

– Придется, – ответил Престимион. – Для некоторых официальных мероприятий и священных церемоний. Хаскелорн собирается составить для меня руководство по протоколу. Нам следует относиться ко всему этому серьезно, Деккерет.

– Да. Полагаю, что мы так и поступаем. Я давно заметил, насколько серьезно вы относитесь к трону Конфалюма. Сколько раз за эти годы я видел вас сидящим на нем? Пять? Восемь?

Престимион довольно сердито посмотрел на него.

– Я действительно отношусь к трону Конфалюма очень серьезно. Это символ величия и мощи корона‑лей. Но он слишком величествен на мой личный вкус, и поэтому я предпочитал, как правило, пользоваться старым тронным залом Стиамота. Деккерет, я никогда не выстроил бы ничего подобного трону Конфалюма. Но это не значит, что я недооцениваю того значения, которое он имеет для укрепления авторитета и власти правительства. И вам не следует относиться к нему с пренебрежением.

– Я вовсе не хотел сказать ничего подобного. У меня в мыслях было совсем другое. Когда я думаю о том, как вы будете сидеть здесь, на этом огромном золотом стуле, а я там, в Замке, на куске опала, установленном стариком Конфалюмом… – Он помотал головой. – Клянусь Божеством, Престимион, ведь мы всего лишь люди, и у нас начинается резь в мочевых пузырях, если слишком долго не удается помочиться, и у нас урчит в животах, если не поедим вовремя.

– Да, все это так, – неторопливо ответил Престимион. – Да, мы таковы, каковы есть. Но мы еще и властители царства, двое из троих. Я – император всего мира, вы – его король, и для пятнадцати миллиардов людей, которыми мы управляем, мы являемся воплощением всего святого, что есть на этой планете. И поэтому они возводят нас на эти роскошные до безвкусия троны и низко кланяются нам.