Все это было так давно, думал Деккерет. Древняя легенда, давно забытая всем миром. Очевидно, за исключением Престимиона.

А тот по‑настоящему увлекся собственным рассказом.

– Через день или два я имел аудиенцию у Конфалюма, и он, как мне показалось, был все так же ошеломлен поступком Корсибара. Он производил впечатление окончательно сломленного старостью человека. Я был разъярен тем, что творилось вокруг трона, тем, что он смирился с этой изменой, и все же, видя его в этом состоянии, я мог чувствовать к нему лишь сострадание. Я попросил его выслать войска против узурпатора и подумал, что он сейчас заплачет, потому что выполнить мою просьбу означало для него вступить в войну с собственным сыном. Конечно, он не мог пойти на это. Он сказал мне, что короналем действительно должен был стать именно я, но теперь у него нет иного выхода, как признать Корсибара. Он просил пощадить его! Пощадить, Деккерет! И, пожалев его, я не стал больше давить на него и ушел. – В глазах Престимиона вдруг мелькнула мучительная боль. – Деккерет, видеть, как этот поистине великий человек превратился в развалину, что старик, с которым я говорил, был не могущественным Конфалюмом, а всего лишь жалкой тенью короля…

Значит, он не желает забыть об этом, решил про себя Деккерет; переворот Корсибара и его последствия до сих пор эхом отдаются в душе Престимиона.

– До чего же ужасно, наверное, было видеть такое, – сказал он, когда они вышли в вестибюль, так как чувствовал, что должен хоть что‑нибудь сказать.

– Это было мучением для меня. И для Конфалюма, полагаю, тоже. Правда, в конце концов мои волшебники изъяли из его памяти – и из памяти всех остальных жителей Маджипура – все воспоминания о поступке Корсибара, и Конфалюм вновь стал самим собой, каким был прежде, и прожил счастливо еще много лет. Ну, а я до сих пор храню в душе все подробности того, что тогда произошло. О, если бы я мог тоже забыть все это!

– Вы сами несколько минут назад сказали мне, что бывают болезненные воспоминания, которые никак не хотят исчезать.

– Да, это так.

Деккерет с тревогой понял, что в его сознании начинают всплывать его собственные болезненные воспоминания. Он попытался вернуть их туда, где они прятались, но они не желали уходить.

Престимион, который теперь заметно повеселел, открыл другую дверь. Сразу же за ней стоял стражник – гигантский скандар. Престимион жестом приказал ему отойти в сторону.

– А здесь, – сказал он уже почти светским легким тоном, – начинаются личные покои понтифекса. Они огромны: по меньшей мере три дюжины комнат. Я до сих пор еще не обошел все. Видите, здесь вся коллекция Конфалюма, все его волшебные игрушки, его картины и статуи, доисторические экспонаты, древние монеты, чучела птиц и жуки на булавках. Этот человек всю жизнь привозил отовсюду всякую всячину, и здесь все, что он собрал. И все это оставил нации. Мы отведем этим коллекциям целое крыло в новом здании архива в Замке. Посмотрите сюда, Деккерет. Вы видите?

Деккерет, который почти не смотрел на витрины с диковинами, перебил его.

– У меня тоже есть неприятные воспоминания, которые никак не хотят исчезать.

– И что же это? – спросил Престимион. Казалось, он смутился из‑за того, что его перебили.

– Это произошло на глазах у вас. В Норморке, когда какой‑то сумасшедший покушался на вас и мимоходом убил мою двоюродную сестру Ситель.

– Ах, да… – протянул Престимион с некоторой неопределенностью в голосе, как будто не мог сразу вспомнить об этом случае, происшедшем двадцать лет назад.