Перед кроватью я устроил еще одно кострище — узкое, длиной с кровать. Набрав сухого хвороста, я порубил его и сложил, чтобы он был под рукой.

   — Вот и все! — объявил я. — Будем спать укрытые от ветра, с костром под боком. Если кто-нибудь из нас замерзнет, то достаточно будет подбросить в огонь полено-другое.

   — Ты спишь с краю, — сказала Симея, — значит, и дрова подкладывать будешь ты.

   — Что, мы даже не будем тянуть соломинки или палочки?

   — Бесполезно, — возразила Симея. — Ты меня обманешь. А если не обманешь, тогда я тебя обману. Не за бывай, ведь я же волшебница!

   На обед у нас было полкаравая купленного хлеба — мы поджаривали ломти над огнем и мазали их толстым слоем масла — и густая чечевичная похлебка, сдобренная травами, собранными по дороге.

   Мы вымыли посуду и умылись сами в ручье; потом, прежде чем засыпать «кухонный» костер, я взял из него головню и разжег костер, приготовленный в «спальне».

   Зимний ветер шептал в ветвях деревьев, но нам было очень тепло.

   — Это впечатляет, — сказала Симея, прижавшись ко мне. — Ты, наверно, знаешь о лесах все, да?

   — К этому привела меня лень, — скромно признался я. — В юности, вместо того чтобы ходить в школу, я болтался в лесах.

   Ни ей, ни мне не хотелось спать. Запах веток, окружавших нас, походил на благоухание ладана.

   — Кстати о юности, — сказал я. — Все, что ты мне рассказывала о своем детстве, было дурным или очень дурным. Неужели это все?

   — Нет, — ответила Симея. — Конечно нет. Но ты уверен, что тебе хочется все это услышать?

   — Если это не окажется пересказом бесконечного списка любовников, к которым я буду тебя ревновать.

   — Дурак, — напевно произнесла она и, повернув голову, поцеловала меня в подбородок. — Кому придет в голову ревновать к прошлому?

   — Мне.

   — Я имела в виду, — сказала Симея, и голос ее теперь звучал очень серьезно, — что если ты намерен знакомиться с моей биографией, то тебе придется услышать немало такого, что не доставит тебе удовольствия. Я буду упоминать о людях, которых ты, вероятно, с радостью предпочел бы увидеть мертвыми. А порой это будет не очень-то приятно.

   — Ведь это я попросил тебя рассказать, — ответил я после небольшой паузы. — А это значит, что я готов слушать. Начни с того, что случилось в Полиситтарии. Если не хочешь, не говори о своих родственниках.

   Симея глубоко вздохнула:

   — Ладно. Впрочем, мне кажется, что я все-таки буду о них говорить. Так что давай начнем с того, как я оказалась в камере твоей тюрьмы. Я была так потрясена тем, что произошло в Ланвирне, что совсем не помню первую пару дней. Но постепенно я приходила в себя. Первое, что мне вспоминается, — это тюремщики. В камерах были женщины, и тюремщики имели обыкновение подолгу рассказывать о том, что они собираются сделать с ними. Или с мальчиками, которые были среди заключенных. Или со мной, хотя я была тогда маленькой девочкой.

   Хуже всех был ублюдок по имени Йигерн. Я до сих пор не могу забыть ни его имени, ни его рожи. Воображение у него было просто ужасным. Сколько лет прошло, но мне все ещес трудом верится, что человеческое сознание может быть настолько гадким.

   — Он был не только тюремщиком, — вставил я.