— Но вряд ли обо всем этом стоит говорить за едой, — сурово добавила она. — Беды, как и разговоры о них, не способствуют хорошему пищеварению.

   Я согласно кивнул, и мы сосредоточились на еде. Она была хороша: обильно сдобренные специями очищенные крутые яйца, какая-то жареная речная рыба в остром соусе, свежий картофель, толченный с маслом и мятой, и отменно прокопченная свинина в горчичном соусе.

   С одной стороны от меня сидела Гунетт, а с другой — маленькая рыжеволосая зеленоглазая женщина лет двадцати с небольшим. Ее звали Марминилл, волосы у нее были коротко острижены, а нос густо покрывали веснушки. Ее груди дерзко торчали под свободной блузкой, видимо, доставленной сюда из города. Блузка была заправлена в короткую юбку, застегивавшуюся сбоку на пуговицы.

   Она спросила, не из города ли я пришел, и я, как дурак, ответил, что да, из Никеи. Она тут же захотела узнать, что носят в столице, о чем там разговаривают, какую слушаютмузыку.

   Мне показалось, что будет неуместным признаваться в том, что я видел Никею лишь через окошечко арестантской кареты, да и то непродолжительное время, которое потребовалось мне, чтобы пробежать по нескольким ее улицам с мечом в руке, и боюсь, что большая часть того, что я наговорил ей, опираясь на воспоминания довоенных времен, оказалось возмутительною ложью. Но девушке, похоже, понравились мои выдумки. Другие разговаривали о своей работе, о посеве и уходе за растениями, а я слушал их и чувствовал себя счастливым, как будто вернулся во времена своего детства в Симабу, где об убийстве говорили лишь в том смысле, что, дескать, стоит ли деревне забить на мясо дойную корову, которая от старости уже перестала давать молоко.

   Мы закончили трапезу, и несколько младших девушек убрали наши тарелки. Среди тех, кто прислуживал, оказалась Стеффи со своей подругой Малой; забирая мою тарелку, Стеффи подмигнула и улыбнулась мне, как будто мы с ней владели какой-то общей тайной.

   На десерт были поданы зимние дыни и пирог из кисловатого граната.

   — Я сохранила фрукты прошлого урожая, — не без гордости сказала Гунетт, — при помощи заклинания, которое сама изобрела, вспоминая работу более опытных провидцев. Я только начинала свое ученичество, когда мы… когда я оказалась здесь.

   Оба блюда оказались превосходными на вкус.

   — У нас есть немного бренди, — продолжала она, — которым мы торговали во время войны. У нас уже есть виноград, выращенный на привившихся черенках, но вина мы делать пока что не можем. Так что не желаете ли отведать бренди?

   — Нет, благодарю вас, — отказался я. — Я вообще не пью спиртного.

   — Отлично! — воскликнула Марминилл.

   — Вы не одобряете алкоголь? — поинтересовался я.

   — В общем, ничего не имею против. Но он сокращает вечера.

   Я не понял, что она имела в виду, но не стал пытаться выяснить этот вопрос.

   Когда мы разделались с десертом, Гунетт сообщила:

   — Мы могли бы попытаться жить здесь как одна семья, но вообще-то мы не из тех, кто любит после еды сидеть вместе, петь и рассказывать сказки.

   — Особенно, — с широким зевком добавил Эдирне, — если учесть, что эти проклятые куры начинают с самого рассвета квохтать, требуя еды.

   Местные жители разбрелись по своим хижинам, а я в обществе Марминилл не спеша шел по направлению к околице.

   В окрестностях стояла полная тишина; единственными звуками, нарушавшими безмолвие, были потявкивание лисы где-то в отдаленной роще да басовитое уханье вылетевшейна охоту совы.