|
Екатерина усмехнулась. — Да, я знаю, – продолжала кормилица, – я хорошо знаю, что здесь ничто не может воспрепятствовать вашему величеству; я только молю внять просьбе простой женщины и не ходить дальше. — Кормилица, мне надо поговорить с сыном. — Я отопру только по приказу вашего величества. — Откройте, кормилица, я требую! – сказала Екатерина. Услышав этот голос, вызывавший большее уважение, а главное, больший страх, чем голос самого Карла, кормилица подала Екатерине ключ, но Екатерине он был не нужен. Она вынула из кармана свой ключ, быстро отперла дверь в покои сына, и под ее нажимом дверь распахнулась. Спальня была пуста, постель не смята; борзая Актеон, лежавшая около кровати на медвежьей шкуре, встала, подошла к Екатерине и принялась лизать ее руки цвета слоновой кости. — Вот как! Он ушел из дому, – нахмурив брови, сказала королева – Что ж, я подожду. В мрачной решимости она задумчиво села у окна, которое выходило на Лувровский двор и из которого был виден главный вход. В течение двух часов она не сходила с места, неподвижная и белая, как мраморная статуя, и наконец увидела, что в Лувр въезжает отряд всадников с Карлом и Генрихом Наваррским во главе; она их узнала. И тут она поняла все. Вместо того чтобы препираться с ней из-за ареста своего зятя. Карл увел его и этим спас. — Слепец! Слепец! Слепец! – прошептала она и снова принялась ждать. Минуту спустя в комнате послышались шаги со стороны Оружейной палаты. — Государь, хотя бы теперь, когда мы уже в Лувре, – говорил Генрих, – скажите мне, почему вы меня увели и какую услугу вы мне оказали? — Нет, нет, Анрио! – со смехом ответил Карл. – Когда-нибудь ты, быть может, узнаешь все, но пока что это тайна. Знай только одно: по всей вероятности, сейчас у меня будет из-за тебя страшная ссора с матерью. Карл поднял портьеру и очутился лицом к лицу с Екатериной. Из-за его плеча выглянуло бледное и взволнованное лицо Беарнца. — А-а! Вы здесь, сударыня! – нахмурив брови, сказал Карл. — Да, сын мой. Мне надо с вами поговорить, – отвечала Екатерина. — Со мной? — С вами наедине. — Что делать? – сказал Карл, оборачиваясь к зятю. – Раз уж никак невозможно избежать этого, то чем скорее, тем лучше. — Я оставляю вас, государь, – сказал Генрих. — Да, да, оставь нас одних, – ответил Карл. – Ты ведь теперь католик, Анрио, так сходи к обедне и помолись за меня, а я останусь слушать проповедь. Генрих поклонился и вышел. Карл сам предупредил вопросы матери. — Итак, – сказал он, пытаясь обратить дело в шутку – вы ждали меня, чтобы побранить, так ведь? Черт побери! Я непочтительно разрушил ваш замысел. Но – смерть дьяволу! – не мог же я позволить арестовать и посадить в Бастилию человека, который только что спас мне жизнь! Но и ссориться с вами мне тоже не хотелось: я хороший сын. К тому же, – добавил он шепотом, – Господь Бог карает детей, которые бранятся с матерью; пример – мой брат Франциск Второй (Франциск Второй (1543 – 1560), женатый на Марии Стюарт, племяннице Гизов, всецело подпал под их влияние. Это была одна из серьезных причин, в силу которых в 1560 г, вспыхнул гугенотский Амбуазский мятеж.). Простите меня великодушно и признайтесь, что шутка недурна. — Ваше величество, вы ошибаетесь, – возразила Екатерина, – дело это совсем не шуточное. |
