|
— Может быть, ты его продал… — Зачем? У меня осталось еще шесть экю. — Ну, надень мой. — Вот так так! Желтый плащ и зеленый камзол! Я буду похож на попугая. — Честное слово, на тебя трудно угодить! Делай как знаешь. Но в ту самую минуту, когда Ла Моль, перевернув все вверх дном, начал сыпать проклятиями по адресу воров, проникающих даже в Лувр, вошел паж герцога Алансонского с драгоценным и вожделенным плащом в руках. — Ага! Вот он! Наконец-то! – воскликнул Ла Моль. — Это ваш плащ, сударь? – спросил паж. – Да?.. Его высочество герцог посылал взять его у вас, чтобы убедиться, каков оттенок вашего плаща, по поводу которого он держал пари. — Мне он был нужен только потому, что я собираюсь уходить, но если его высочеству угодно оставить его у себя еще на некоторое время… — Нет, граф, все уже ясно. Паж вышел; Ла Моль застегнул плащ. — Ну как? Что ты решил? – спросил Ла Моль. — Понятия не имею. — А я тебя застану здесь вечером? — Что я могу тебе ответить? — Так ты не знаешь, что будешь делать через два часа? — Я прекрасно знаю, что буду делать я, но не знаю, что мне прикажут делать. — Герцогиня Неверская? — Нет, герцог Алансонский. — В самом деле, – сказал Ла Моль, – я заметил, что с некоторого времени он стал к тебе чрезвычайно благосклонен. — Чрезвычайно, – подтвердил Коконнас. — В таком случае, твое будущее обеспечено, – со смехом сказал Ла Моль. — Фу! Младший сын! – воскликнул Коконнас. — У него столь страстное желание сделаться старшим, что небо, может быть, и совершит для него чудо, – возразил Ла Моль. – Итак, ты не знаешь, где будешь вечером?». — Нет. — Тогда иди к черту.., или, лучше сказать, ну тебя к Богу! «Этот Ла Моль – ужасный человек, – сам с собой рассуждал Коконнас, – вечно он требует, чтобы ты сказал, где будешь вечером! Разве можно это знать заранее? А впрочем, похоже на то, что мне хочется спать». И Коконнас опять улегся в постель. А Ла Моль полетел к покоям королевы. В уже знакомом нам коридоре он встретил герцога Алансонского. — А-а! Это вы, господин де Ла Моль? – спросил герцог. — Да, ваше высочество, – почтительно кланяясь, отвечал Ла Моль. — Вы уходите из Лувра? — Нет, ваше высочество, я иду засвидетельствовать мое почтение ее величеству королеве Наваррской. — А в котором часу вы уйдете от нее, господин де Ла Моль? — Вам угодно что-нибудь мне приказать, ваше высочество? — Нет, не сейчас. Мне надо будет поговорить с вами вечером. — В котором часу? — Приблизительно между девятью и десятью. — Буду иметь честь явиться в этот час к вашему высочеству. — Хорошо, я полагаюсь на вас. Ла Моль раскланялся и пошел своей дорогой. «Иногда этот герцог вдруг бледнеет, как мертвец… Странно!..» – подумал он. Он постучал в дверь к королеве; Жийона, словно поджидавшая его прихода, провела его к Маргарите. Маргарита сидела за какой-то работой, видимо, очень утомительной; перед ней лежала бумага, пестревшая поправками, и том Исократа (Исократ (436 – 338 до н. |
