Иногда он заставлял меня садиться ему на колени и так сидеть, пока он гладил мои волосы и рассказывал о Таллите. О семи башнях замка Таллита и путях между ними, о жизни с сестрой и отцом. Иногда он звучал так одиноко, что на миг я забывала, что он — чудовище, верила его тихому голосу и рукам в моих волосах. А потом он поворачивал мое лицо, и я видела его и вспоминала, какой он, его взгляд напоминал, что он управляет моим телом, но не разумом. А потом он бросал меня на пол и оставлял так на часы, и я не могла двигаться, пока он этого не хотел. Я могла рассказать ему, как истинный король Лормеры относил меня в комнату и отмывал, как я отмывала нашу мать, потому что из-за жестокости Аурека я пачкала себя.

Но я молчала, потому что боялась, что он уже знает, что ему все равно. Когда Аурек сделал из меня куклу, я надеялась, что действия и поведение Лифа такие, потому что им тоже управляли. Я надеялась, что он не предавал меня или Трегеллан. Он тоже мог быть марионеткой. Но это было не так. Он выбрал это сам.

Он оставил поднос на комоде, подошел к окну и открыл ставни.

— Не трогай, тут холодно и без того.

— Тут затхло пахнет, — ровно сказал он. — Нужно проветрить. Я попрошу выдавать тебе больше хвороста. Можешь брать мою порцию, пока меня тут нет.

— Порцию? Так хворост делят на порции? Так он тебе сказал?

— Эррин, его делят на порции. Пока все не наладится, придется потерпеть.

Я покачала головой.

— У него каждый вечер за ужином мясо. И свежие овощи.

Лиф вздохнул и потер переносицу.

— Как ты? — сказал он, голос все еще был безумно мягким.

— Шутишь? — сказала я.

Он открыл рот, но подавил то, что хотел сказать.

— Ты обрадуешься, узнав, что Лирис жива. И Кэрис тоже. Они переехали в Трессалин и живут там. Как мои гости.

Я уставилась на него, он смотрел на меня, и мне показалось, что он ждет, что я поблагодарю его. Я молчала, моргая, и он кивнул на поднос.

— Там хлеб с маслом, каша и яйцо.

— Тебя это не волнует? — сказала я.

— Что именно? — ответил он, голос был напряжен.

— Это. Все это. Я здесь. В лохмотьях. Ты ведь знаешь, чье это платье? — он молчал. — Я — твоя сестра, — сказала я. — А как же «семья важнее всего»?

На этом он развернулся с холодным лицом.

— Как думаешь, откуда я пришел, Эррин?

— Я знаю, откуда ты пришел. Ты ездил убивать наш народ по его приказам.

— Я проверял нашу мать. Нашу мать, которую я привез сюда из приюта, — сказал он.

— Ты обвиняешь меня? Ты нас бросил, помнишь? Бросил на три месяца. Если кто и виноват, так это ты, — он не ответил, тишина стала густой, застывая, как жир. — Как… как она? — спросила я, когда стало невыносимо, и он вздрогнул, но промолчал, и я поняла, что каждый удар сердца наполняет мою грудь страхом. — Лиф?

Он повернул лицо, и на его профиль упал зимний свет.

— Не знаю. Она не ест. Не спит. Только смотрит. Она не может… Не заботится о себе. Совсем, — он повернулся ко мне. — Такой она была? Потому оказалась там? Потому что сошла с ума?

— Она не сошла с ума, — я склонилась и впилась в одеяло кулаками. — Он сделал это с ней.

— Что сделал?

— Спроси у него. Спроси о куклах. Спроси, что он делал с ними, с ней. Со мной. Он сделал из нас кукол. Он приходил в мои сны по ночам и заставлял ее нападать на меня каждое полнолуние. Он назвал это шуткой. Три месяца он так делал.