Потому они решили взять его в ночь с понедельника на вторник, поскольку сигнализация показалась Апексу фиговой. Они все обсудили по телефону за ночь до дела. Пока Джессика звонила свекрови, Алекс позвонил из своей квартиры Арчи и сказал, что готов работать. Через полчаса перезвонила Джессика и доложила, что все чисто и он может спускаться. Она приготовила ужин на двоих, уложила ребенка, и они снова занялись любовью у нее в спальне. Она опять сказала, что, похоже, влюбилась в него, а когда он собрался уходить к себе, повторила: «Я люблю тебя, Алекс», на сей раз не «думаю, что люблю», а просто — «люблю».

В магазине он провел не более получаса. Он зашел к управляющему и сказал, что хочет отнести кое-что из покупок домой к сестре, и потому ему нужно несколько пустых картонных коробок. Управляющий показал, где лежат коробки, и Алекс ответил, что после обеда вернется с микроавтобусом, потому как у него сейчас только маленький автомобиль. Он спросил управляющего, когда закрывается магазин, и ему ответили — в шесть. Он поблагодарил, попрощался, заплатил наличными за бакалею и понес покупки во взятую напрокат машину. Он потратил сорок шесть долларов десять центов, но надеялся ночью возместить свои расходы с лихвой. Ночью они поедут на машине, которую Арчи возьмет напрокат у своей евреечки из социальной службы. Эта фраерша, конечно же, не будет знать, что они использовали ее машину для грабежа. Фраера никогда и представить себе этого не могут.

Он поехал домой, выгрузил покупки и перезвонил Арчи, чтобы сказать, что магазин выглядит как раз так, как он и описывал, и что он уже знает, как пробраться в комнату с картонными коробками. Все в порядке. Алекс предупредил Арчи, что подъедет на такси в Гарлем примерно в четыре тридцать, и затем они оба отправятся в Бронкс. Он планировал войти в магазин без четверти шесть. Арчи предложил поехать в Гарлем прямо сейчас и выпить по пивку, но Алекс отказался — мол, еще есть дела на сегодняшний вечер. Вообще-то у него ничего особенного запланировано не было, он просто хотел как следует отдохнуть перед делом и намеревался прикорнуть.

Джессике звонить не стал. Он уже сказал ей, что будет весь день искать работу и, возможно, вернется очень поздно. Он сказал ей это потому, что она стала бы задавать вопросы — фраеры всегда задают эти свои дурацкие вопросы. Но пусть даже так, он ясно показал ей, что ничего объяснять не намерен. Он вообще никому ничего не обязан объяснять. Он сообщил ей это рано утром по телефону, прежде чем уехать из Бронкса. На том конце было долгое молчание, затем она очень тихо сказала:

— Я не просила тебя ничего объяснять, Алекс.

От этих слов ему стало неловко, словно он был в чем-то виноват, хотя он и не понимал в чем. В конце концов он пообещал позвонить ей, когда вернется. Затем он сказал, что пытается получить работу в летнем театре на Лонг-Айленде («О, в котором?» — тут же спросила она. «В Ист-Хэмптоне») и может вернуться очень поздно. Но прежде чем повесить трубку, он все-таки сказал, что это не тот самый театр.

Он разделся, снял покрывало с кровати, приоткрыл окно так, чтобы ему был слышен убаюкивающий шум проезжей улицы. Поставил будильник на три, лег в постель и некоторое время лежал, глядя в потолок. Потом закрыл глаза и попытался уснуть. Но сна не было, он встал и, как был, нагишом пошел в гостиную и поставил пластинку Чарли Паркера. Включив усилители на полную мощность, он лежал на диване и слушал, пока ему вдруг не пришло в голову, что Джессика может прийти проверить, не вернулся ли он домой пораньше, услышит музыку и постучит в дверь. Он приглушил громкость. Но так джаз не слушают. Его надо слушать так, чтобы казалось, будто ты сидишь в самом оркестре, играешь вместе с ними.