— Доброе утро и тебе, — прохрипел я, пытаясь отодвинуться.

Она ответила одобрительным хрюканьем и зевнула мне прямо в нос, после чего сползла с кровати и принялась нетерпеливо скрести лапой по полу, издавая звуки, похожие на когтистый метроном. Тук-тук-тук. Я голодна. Тук-тук-тук. Покорми немедленно!

Сопротивляться было бесполезно. Она была воплощением неумолимой жизненной силы, простой и понятной потребности, из-за которой она и вытащила меня из постели.

На кухне царил привычный утренний хаос. Пока я грел воду для чая, Момо уже сидела у своей миски, не сводя с меня взгляда, полного трагического ожидания, словно она не ела несколько недель.

— Подожди, нетерпеливая моя, — буркнул я, насыпая корм.

Едва еда коснулась миски, как она с шумом набросилась на неё, чавкая и фыркая с таким экстазом, будто это был не сухой корм, а нектар богов. Я прислонился к столешнице, сжимая в руках тёплую кружку, и просто смотрел на Момо. Это был ещё один странный, почти медитативный ритуал. В её простом, животном удовольствии был какой-то гипнотический покой.

Мой завтрак был куда менее впечатляющим — вчерашний рис и омлет. Я сел за стол и попытался заставить себя есть.

Не прошло и минуты, как я почувствовал на своем колене пристальный взгляд. Я опустил глаза. Момо уже закончила свой завтрак и теперь сидела, приоткрыв пасть и переводя взгляд с моего омлета на меня и обратно. В её глазах читалась непоколебимая уверенность: логично, что следующую порцию еды должен получить я, но, раз уж я ем, то должен поделиться.

— Нет, — сказал я твердо. — Это моё. Ты своё уже съела.

Она наклонила голову набок, изобразив крайнюю степень недоумения и сердечной боли от такой жизненной несправедливости. Затем она подошла, аккуратно положила свою тяжёлую морду мне на колено и испустила глубокий, душераздирающий вздох, от которого вся нога затряслась.

— Не помогает, — сказал я пытаясь сохранять строгость, но углы моих губ уже предательски подрагивали. — Я тебя слишком хорошо знаю, и этот спектакль я уже видел.

Она подняла на меня взгляд, в этот раз полный такой чистой, неподдельной скорби, что я не выдержал. С проклятием я отломил крошечный, совсем микроскопический кусочек омлета.

— На, но это всё, поняла? Всё!

Она аккуратно, почти с трепетом, взяла угощение с моих пальцев, её хвост (от которого было только одно название) на секунду бешено завилял, а затем она снова уставилась на меня с тем же полным надежды взглядом. Цикл, естественно, повторился.

Эта абсурдная борьба за еду, её комичная настойчивость — это было именно то, что было нужно. На несколько минут все проблемы отступили, остались только я, моя собака и наше утреннее противостояние за право съесть омлет.

Она так и не получила ещё один кусок. но, когда я встал, чтобы помыть тарелку, она протопала за мной до раковины и снова ткнулась мордой мне в ногу — на этот раз просто так, без подвоха. Я наклонился и почесал её за ухом.

— Ладно, ладно, я тебя понял, — прошептал я. — Пойдем гулять.

Услышав заветное слово «гулять», она взорвалась вихрем радостного виляния и торопливого пофыркивания, помчавшись к двери и обратно, и путаясь у меня под ногами.

И глядя на её безудержный, щенячий восторг, я поймал себя на мысли, что впервые с вечера чувствую не парализующее напряжение, а нечто другое — решимость. Потому что за это, за эти утренние ритуалы, за это безрассудное виляние хвостом уже стоило бороться. Даже если против тебя вся служба безопасности корпорации вкупе с якудзой.

Воздух в отделе логистики был густым и насыщенным, как домашний бульон. Пахло свежесваренным кофе, стоял гул от жужжания принтеров и быстрых, отрывистых разговоров по телефону. На фоне этого шума я отчётливо слышал подчеркнуто спокойный голос Судзуки Кайки.