Алана отшатнулась, но плакать и кричать не стала. Боль вскоре прошла, в голове прояснилось. Ливиец снова развернул ее, впился костлявой рукой в плечо и куда-то потащил.

В сотне метров стоял покосившийся сарай, напоминавший старую заезженную клячу. Крыша обвалилась, дверь висела на одной ржавой петле. У порога охранник сильно толкнул Алану, и она растянулась на полу. Женщина понимала, что сейчас произойдет. После аналогичной истории в колледже она поклялась, что впредь такого не допустит. Зачерпнув горсть земли, она повернулась к ливийцу.

Тот подскочил и ударил ее ногой по запястью. Рука Аланы онемела, пальцы разжались, земля рассыпалась. Юнец что-то пробормотал по-арабски и усмехнулся.

Алана попыталась закричать, но охранник уже навалился сверху, зажал грязной ладонью рот и нос, а другой рукой…

Несчастная билась, кусалась, царапалась — что угодно, только бы избежать позора и ужаса, — но ничего сделать не могла. В легких почти не осталось воздуха, а рука злодея не давала вдохнуть. Перед глазами поплыло, и через пару секунд изможденное тело предало Алану. Она почти не сопротивлялась и чувствовала, что вот-вот потеряет сознание.

Раздался громкий треск, словно кто-то переломил вязанку хвороста. Алане удалось повернуть голову и даже глотнуть немного воздуха. Перед глазами маячил затылок нападавшего, а рядом — голова другого мужчины. Тело ливийца больше не давило. Алана сделала несколько отрывистых вдохов. Лицо насильника резко повернулось, и в его остекленевших глазах мелькнула… неужели искра человечности?

Рядом на коленях стоял охранник, наблюдавший, как ее мучили рвотные спазмы. Он голыми руками сломал насильнику шею.

Мужчина заговорил спокойным голосом, и Алана не сразу сообразила, что все понимает.

— Все в порядке, — по-английски сказал охранник. — Я навсегда охладил пыл его страсти.

— Кто вы такой?

Мужчина открыл лицо. Он казался старше большинства здешних охранников и не смуглым, а загорелым, словно проводил много времени на открытом воздухе. Еще Алана подметила странную деталь: правый глаз у ее спасителя был карий и слезился, а левый — пронзительно-голубой.

— Меня зовут Хуан Кабрильо. Если хотите жить, нам с вами нужно побыстрее отсюда убираться.

— Не понимаю…

Кабрильо поднялся и протянул Алане руку.

— И не надо. Просто делайте, как я говорю.

Ночью, в лунном свете, Хуан пересек долину. Попасть на стройку оказалось проще простого: охранники следили, чтобы никто не выходил, а приказа не пускать сообщников внутрь им не давали.

Вопросы у охранников возникли, лишь когда после утренней молитвы Кабрильо встал в очередь за завтраком. Хуан ответил, что его послали сюда за падение на полосе препятствий. Ответ боевиков устроил, и с ним больше не заговаривали.

Особого внимания на Кабрильо не обращали: подумаешь, еще один араб в военной форме и клетчатом платке. Впрочем, приходилось соблюдать осторожность: во время памятного слалома у него вылетела контактная линза. Вторую пришлось облизать, но песок не отошел, и глаз слезился, словно по нему скребли наждачной бумагой.

С утра Кабрильо бродил по округе и, чтобы не привлекать внимания, держался поближе к другим охранникам. На стройке трудились пленные, причем, судя по их состоянию и вялой работе, в лагерь их привезли полумертвыми.

Истинный смысл происходящего открылся Хуану лишь потом: изможденные узники выполняли пустую работу. Ямы на дне карьера долбили просто так. Главари боевиков хотели, чтобы пленники уставали и благодарили небо за баланду, которой их кормили. В лагере никого не убивали. Пока.

Кабрильо вспомнил о Фионе Катаморе. Сейчас она точно так же существовала где-то на грани: не живая, но и не мертвая, во всяком случае по официальной версии.