— Про жида не проболтались же, — хмыкнул он.

— Это ты так думаешь. Губернатор же откуда-то узнал и меня поздравил, — сказал я.

— Да и плевать, даже если проболтается кто, убью любого, — заявил он.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, Клешня, — сказал я. — Только я как раз думаю, как провернуть всё без лишней крови и в рамках закона, а вы мне, чёрт побери, мешаете!

Оба визитёра переглянулись, попятились к выходу, бормоча что-то несуразное.

— Ступайте, месье. И не надо лишней самодеятельности, она может быть наказуема, — сказал я на прощание.

Мои офицеры вышли, плотно закрывая дверь за собой, а я уронил лицо на руки, мучительно размышляя, как мне поступить.

Глава 25

Никаких хороших идей не было. Да и нехороших тоже. Вариантов, чтобы и рыбку съесть, и всё остальное, я попросту не видел.

Да, можно было сделать так, как хотел Клешня. Убить всех, поделить золото и исчезнуть, но меня, по очевидным причинам, такой вариант не устраивал.

Можно было довезти груз до Сен-Пьера, получить свои семьсот луидоров и уплыть восвояси, без денег, но с честью и осознанием выполненного долга. Вот только я понимал, что едва мы отойдём от берегов Мартиники, как ко мне в каюту нагрянет делегация недовольных матросов и живо заставит меня прогуляться за борт. Это в лучшем случае. В худшем случае они сперва поиздеваются, поджигая пятки или фитили между пальцев, и никакие прошлые заслуги меня не спасут.

В общем, куда ни кинь — всюду клин, и чем дольше я тянул с решением, тем ближе мы подходили к Мартинике, а чем ближе мы подходили к ней, тем злее поглядывала на меня команда. На меня и бывших матросов «Дофина». Лучше бы я и в самом деле оставил этот проклятый флейт на произвол судьбы. Так было бы лучше для всех, даже для Ладрона и его команды, ведь в руках пиратов их ждут мучения куда более страшные.

В конце концов, я поднялся из-за стола, взял лампу и пошёл на палубу, вновь сталкиваясь с незнакомыми матросами. Я направился в трюм, туда, где хранились те самые ящики. У нас на бригантине никакой охраны не требовалось, каждый знал, какое наказание ожидает за воровство у своих, а на корабле почти невозможно утаить что-либо от чужих любопытных взглядов, ты почти каждую минуту находишься на виду. Тем более сейчас, когда людей на «Поцелуе Фортуны» было почти вдвое больше обычного. Даже на гальюне приходилось соседствовать с кем-нибудь.

Я спустился во влажную темноту и прохладу трюма, заполненную бочками, ящиками и свёртками. Тусклый фонарь неохотно разгонял тьму, на самой границе света и тени что-то шебуршало и копошилось. Крысы обосновались и у нас. Я прошёл в самую глубину, где покоилось индейское золото, и мне почудилось на мгновение, будто я иду не в трюме корабля, а в глубоком склепе, и что во тьме копошатся не корабельные крысы, а неупокоенные мертвецы. Фонарь будто бы стал гореть ещё тусклее. Я аккуратно поправил фитиль.

Заколоченные ящики стояли друг на друге в несколько рядов, но я без труда нашёл тот, который Йохан с Гастоном уронили и расколошматили, выбитые доски никто так и не потрудился вернуть на место. Не знаю, что потянуло меня к этому ящику, возможно, мне казалось, что сам вид этих ящиков наведёт меня на мысль.

Я посветил фонарём вглубь ящика, золото блеснуло тёмно-жёлтым, словно глаза какого-то хищника. Повинуясь какому-то наитию, я сунул руку внутрь и достал первую попавшуюся статуэтку, в свете фонаря блеснули зубы и когти, и я едва не выронил её. Уродливый широкомордый ягуар с оскаленной пастью изготовился к прыжку, и я готов был поклясться, что видел эту же статуэтку там, на палубе, когда Гастон сломал ящик, только в тот момент этот ягуар был абсолютно спокоен. Я посветил внутрь ещё раз, пытаясь отыскать того, которого видел тогда, но тщетно.