Все взгляды устремились на нее. Лена в этот день не походила сама на себя: в волосах были цветы, привычное дикарское выражение исчезло, сменившись новым, каким-то загадочным.

Не замечая всеобщего изумления, она прошла к столу и села у очага рядом с матерью. Ее внимание было целиком поглощено видом аппетитно дымящейся похлебки из крупы с фасолью и мелкой, неровно и грубо нарезанной домашней лапшой. Лена почувствовала, что проголодалась.

— Где ты была? — спросил Пьетро, нарушив воцарившееся в кухне тяжелое молчание.

— Искала свои башмаки, — нарочито равнодушно ответила девушка.

Больше никто не сказал ни слова. Ясно было, что мужская половина семейства уже должным образом извещена о том, что Лена наконец-то созрела для замужества.

Она сидела, опустив голову к тарелке с супом, но, и не поднимая глаз, знала, какими взглядами обмениваются в эту минуту все остальные. В тишине слышалось жужжание мух, отчаянно бивших крылышками в тщетной надежде освободиться от липучки, подвешенной к потолочной балке рядом с керосиновой лампой.

Пьетро откашлялся и произнес:

— In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti.

Все перекрестились и торопливым хором пробормотали: «Аминь», после чего дружно опустили оловянные ложки в густую, аппетитную похлебку.

Мужчины пили домашнее красное вино, не разбавляя, женщины доливали его водой и клали в стакан для вкуса кусочек лимона. Когда доели похлебку, девушки убрали глубокие тарелки, а Эрминия поставила на стол пирог. Такое баловство семья Бальдини могла себе позволить только по воскресеньям. Впрочем, рецепт лакомства был прост и не требовал закупок в магазине. Все компоненты были свои, домашние, из тех, что всегда под рукой у любой крестьянки: немного фруктов по сезону, панировочные сухари, несколько горстей кукурузной муки и сироп из виноградного сока. Дети начали шумную возню за самый большой кусок, взрослые пропитывали свою порцию вином. В это воскресенье ни у кого не нашлось темы для разговора или причины для ссоры. Даже Эрминия, обычно настроенная воинственно, не решалась подать голос.

По окончании обеда все встали из-за стола, и кухня быстро опустела.

Дочери Эрминии под предлогом визита в церковный приход ушли, чтобы встретиться по дороге со своими поклонниками. Мужчины отправились в кабачок. Дети устремились во двор и разбрелись по соседям, затевая игры со сверстниками. Эрминия со свояченицами поднялась к себе в спальню. Эльвира принялась мыть посуду, снимая жир с тарелок золой из очага. Лена села за прялку и принялась за работу.

Покончив с мытьем посуды, Эльвира придвинула к окну небольшое кресло, набитое конским волосом и обтянутое красным бархатом. Поставив рядом с собой корзину, полную одежды, требующей починки, она села и с облегчением перевела дух. Эту работу женщины выполняли по воскресеньям, когда считалось, что они отдыхают. Вооружившись иглой, ниткой и деревянным яйцом, Эльвира принялась штопать носки. Иногда она искоса бросала взгляд на дочку, целиком погруженную в свой особый, таинственный, недоступный для посторонних глаз мир. Эльвире хотелось поговорить с дочерью по душам, но она не знала, с чего начать.

По отношению к Лене она испытывала противоречивые чувства, и все же в глубине души любила эту странную дочку, появившуюся на свет нежданной, когда матери было уже под пятьдесят. Все эти годы Эльвира чувствовала себя виноватой за то, что не хотела ее рожать. Обнаружив беременность, она чего только не делала, чтобы избавиться от плода: бегала как сумасшедшая вверх и вниз по лестнице, принимала обжигающе горячие ванны в деревянной лохани, пила ядовитые настойки из уксуса с петрушкой, но так и не сумела вызвать выкидыш. Крошечный росток жизни вцепился в ее утробу, как плющ цепляется за стены дома.

В течение многих месяцев после появления на свет Лена, казалось, вот-вот готова была отдать богу душу.