Они оделись и вышли из сарая. Спартак закрыл за собой дверь.

Ни он, ни она не заметили брошки Одетты в форме розы, оставленной и забытой на ложе из соломы.

ВСЕГО ЛИШЬ РОЗА…

Глава 1

Чувство глубокой печали охватывало старую даму всякий раз, когда она переступала порог парадной столовой. Глядя на длинный прямоугольный стол, на два серванта в стиле 40-х годов, симметрично расставленных у противоположных стен, на вытянувшиеся ряды пустых стульев, она особенно болезненно и остро ощущала свое одиночество. Лене было памятно то время, когда в этой комнате кипела жизнь, когда там собирались дети, муж, друзья. Ей хотелось хоть на минуту вернуть прошлое, вновь услышать родные голоса.

Она могла бы перенести свои трапезы в малую гостиную или даже в спальню, но вместо этого налагала на себя ежедневную епитимью, обедая и ужиная в парадном зале, не в силах расстаться с отчаянной, противоречащей разуму теплящейся надеждой на чудесное воскрешение прошлого. Вновь и вновь она возвращалась мыслями к рождественским праздникам, когда вместе с детьми устанавливала на комоде ясли, символ рождения Христа, вспоминала, как они обмывали университетский диплом Спартака, как праздновали помолвку Миранды с Джулиано Серандреи.

Лена с мучительной тоской цеплялась за далекое прошлое, окончившееся для нее со смертью мужа. Недавнее прошлое она вспоминала с куда меньшей охотой. Многое ушло из памяти, позабылось. Транснациональные корпорации и связанные с ними ненасытные банды уголовников уничтожили тех, кого она любила, а теперь стремились прибрать к рукам все имущество семьи Рангони. В недалеком прошлом просто не было ничего такого, о чем стоило бы вспомнить.

Она села во главе стола в полном одиночестве. Белая льняная скатерть, посуда тонкого фарфора, серебряные приборы с черненым узором, хрустальный кувшин с водой и белая дамасская роза в вазочке: такова была сервировка для горсти риса и пары листиков салата. Ее диетолог разрешал ей съесть за ужином кусочек домашнего торта, но она чаще всего отказывалась от этой привилегии, так как почти утратила вкус к хорошей кухне.

Лена включила телевизор, чтобы послушать новости. Центральная тема выпуска не менялась в течение нескольких недель: это был репортаж из зала суда, где слушалось громкое дело ее сына Джованни и ее зятя Бруно, замешанных в политическом скандале, связанном с многомиллиардным оборотом компании «Рангони Кимика».

В объективах телекамер появился Джованни, переступавший порог дворца правосудия в сопровождении своих адвокатов.

— Доктор Рангони, сегодня суд будет задавать вам вопросы относительно доли прибылей, отчисляемой в черные кассы политических деятелей. Как вы намерены защищаться? — спросил один из телерепортеров.

Старая дама внимательно вгляделась в лицо сына. Оно показалось ей спокойным, и точно так же прозвучал его голос, когда он отвечал журналисту:

— Мне некого и нечего защищать. Даже себя самого. Финансовые корпорации хотят раздела нашего пирога. Если у них получится, пусть забирают.

— Значит, вы не будете защищаться? Но вы намерены рассказать, что произошло после смерти вашего шурина Джулиано Серандреи? — не отставал репортер.

— Я бы охотно это сделал, если бы знал. Есть такие вещи, которых ни я, ни вы, ни судьи никогда не узнают.

— Значит, все-таки есть секреты, не выдерживающие света дня? — продолжал журналист.

— Есть злодейства, не поддающиеся описанию. Но их совершили не мы, — бросил Джованни напоследок.

Маддалена выключила телевизор.