Наступило тяжелое молчание. Лена села на скамью напротив него, уставившись на язычки огня, пляшущие на потрескивающих и сыплющих искрами поленьях. Тоньино не сводил с нее здорового глаза, словно пытаясь проникнуть ей прямо в душу.

— Я всегда была тебе верна, — сказала она наконец в надежде утихомирить гнев мужа.

— И шлюха бывает вернее девственницы, — бросил он язвительно, словно вызывая ее на скандал.

— Оскорбительно и глупо, — ответила Лена, рывком поднимаясь на ноги и срывая с плеч шаль.

Тоньино тоже вскочил, едва не опрокинув скамейку, схватил ее за локоть и силой развернул лицом к себе.

— Не смей говорить, что я глуп! Конечно, я был глуп. Ты обвела меня вокруг пальца, заставила поверить в свое вранье. Но сейчас я хочу слышать правду. Ты думала о Спартаке, когда выходила за меня?

— Да! Да! Да! Правды захотел? Вот тебе правда, кушай на здоровье. Перед тем как за тебя выйти, я мечтала о Спартаке Рангони. Я мечтала о нем долгое время и после свадьбы. — Лена с ожесточением выкрикивала в лицо мужу страшные слова.

— Повтори, — грозно потребовал Тоньино, больно сжимая ей руку выше локтя, словно пытаясь ее сломать. — Повтори, что ты сказала.

— Я сказала, что Спартак заполнял мои мысли до, во время и после нашей свадьбы. Теперь тебе все ясно? — прокричала Лена во всю мочь своих легких.

Обо всем на свете позабыв от ярости, Тоньино с силой ударил ее по лицу, и Лена упала. Очки слетели у нее с носа и с хрустом раскололись на полу. Линзы, открывшие ей новый мир, разлетелись на тысячи осколков.

Оглушенная, она с трудом поднялась на ноги. Изуродованное раной лицо мужа превратилось в застывшую маску боли.

Тоньино съежился, закрыв лицо руками, и начал всхлипывать.

— Прости меня, Лена. Я потерял голову, — шептал он.

Лена припомнила все затрещины, подзатыльники и оплеухи, которые ей пришлось снести в детстве. Ее отец, сестра, братья били ее жестоко и безжалостно. Этого она никогда больше не допустит. Никто и никогда больше не посмеет ударить ее или оскорбить. Даже муж.

Он подошел к ней и робко протянул руку, чтобы ее приласкать.

— Не прикасайся ко мне! — отстранилась Лена.

— Умоляю тебя, Лена, прости меня, — принялся просить Тоньино.

— Я тебе сказала, не тронь меня! — крикнула она, наклонившись и пытаясь нащупать на полу обломки своих очков. — Чего тебе от меня надо? Ты же обо мне ничегошеньки не знаешь! — бросила Лена ему в лицо. — Ты даже представить себе не можешь, чего только мне в жизни пришлось натерпеться! Сколько жестокости, издевательств… Всегда находился кто-то, кому доставляло удовольствие меня бить, просто чтобы сделать мне больно. Без всякой причины. Ты же знал, что я тебя не люблю, когда женился на мне. И не говори, что не знал! А теперь ты же меня оскорбляешь. Чего ты от меня ждешь, если сам себя ни капельки не уважаешь, если сам унизился настолько, что женился на женщине, которая не хотела за тебя выходить?

Она поднялась, держа в руке подобранные с полу осколки линз. Тоньино вжался в угол рядом с буфетом, плача и закрывая лицо рукавом. Он оплакивал смерть отца и предательство жены, свое уродство и свою безнадежную любовь.

— Плачь, плачь, оплакивай свою низость! Ты меня купил, как вещь. Стыдись, — попрекнула его Лена.

— Я тебя любил, — ответил он, давясь рыданиями. — Я был так влюблен, что пошел бы на что угодно, лишь бы тебя заполучить. Ты говоришь, что я о тебе ничего не знаю. Ладно, допустим. Но ты-то знаешь, каково мне было ночевать на чердаке? Я считал часы и молился, чтобы поскорее наступило утро и я мог бы снова тебя увидеть.