* * *

У меня появилась дурацкая привычка проверять комнаты. Оставаясь один, я не мог спокойно сидеть – то и дело заглядывал в гостиную, на кухню и в ванную. Собственное поведение казалось мне нездоровым. Опять вспомнилась бабушка. Она тоже вечно суетилась, оглядывала шкафы, полки, занавески…

Я не мог почувствовать себя спокойно, пока не обойду всю квартиру и не осмотрю каждый угол. Всюду тихо: никаких движений и шорохов. Но эта мертвенная тишина пугала только сильнее.

В комнатах за прошедший час ничего не изменилось: забытая чашка на столе рядом с ноутбуком, чёрная кофта на спинке кресла, грязная посуда в раковине. Тот же привычный легкий беспорядок. Дверь заперта. Окна закрыты. По логике вещей, никто не мог проникнуть в квартиру без моего ведома. Но какое-то глубокое, необъяснимое чутьё подсказывало, что это не так. Он точно мог! Слепой чудик, как его называли дети, был способен появиться откуда угодно – материализоваться в пустоте, вынырнуть из тени. Он же не человек! Людмиле Андреевне не помогли запертые замки.

Устав от бессмысленных блужданий по квартире, я решил занять руки мытьём посуды. Я тщательно намылил и сполоснул тарелки, чашки, столовые приборы. В процессе мне удалось немного успокоиться. Напряжение отступило. Но в тот момент, когда я отвернулся от раковины, чтобы взять полотенце, он возник передо мной. Просто появился, будто выпрыгнул из пола.

Одноглазый стоял лицом к лицу, на расстоянии вытянутой руки. У меня чуть не вырвалось «ой!», но этот звук застрял в горле комом. Нет, нельзя! Нужно молчать и не двигаться.

Чудик улыбался. Но улыбка больше походила на застывшую судорожную гримасу, чем на искреннюю эмоцию.

Я не чувствовал его дыхания, ведь он не дышал. Только голубая радужка глазного протеза сияла, как живая. Может, это были просто блики света, но мне показалось, что его стеклянный глаз слегка двигался. Будто он и правда что-то видел.

Это было самым сложным испытанием в моей жизни. Я, вечный болтун, должен был вытерпеть, не проронить ни слова, ни звука. Спрятать эмоции глубоко-глубоко внутри. Хотя я был в ужасе! Хотелось кричать, звать на помощь, бежать прочь, но я стоял на месте.

Оловянный человек испытывал меня. Он переминался с ноги на ногу, склонял голову то к одному, то к другому плечу, рассматривая меня фальшивым глазом. Дразнил фальшивой улыбкой.

Из горла чуть не вырвался нервный смешок.

Приходилось мысленно говорить себе:

Снаружи я выглядел непроницаемым. Но внутри всё дрожало. Каждая секунда тянулась вечность.

Его рука… нелепая, пухлая, как у игрушки, медленно обогнула моё тело. Одноглазый взял вилку со столешницы. Он повертел её в пальцах, поднёс к моему носу.

Я сглотнул, почувствовал, как слюна скатывается по сухому горлу.

Острые концы вилки коснулись щеки, скользнули по челюсти, спустились по шее, слегка поцарапав кожу.

Хотелось ударить одноглазого, отбросить его руку, чтобы он не смел прикасаться ко мне. Но я знал, что будет, если дёрнуться. Он свернёт мне шею!

Нужно было терпеть.

Зубцы вилки остановились на правом плече. Одноглазый надавил. Тело пронзила резкая боль.

«Терпи, терпи, терпи!» – кричал я в своих мыслях, чтобы не потерять контроль над собой. Холодный металл проколол кожу. Одноглазый давил сильнее – зубцы глубже впивались в мышцы.

Стеклянный глаз смотрел на меня в упор.

«Раз, два, три, четыре…» – считал я про себя, отвлекаясь от боли.

Ткань футболки на плече намокла, пропиталась кровью.

«Одиннадцать, двенадцать, тринадцать…»

Одноглазый давил. Отступить бы, но некуда: я был зажат между ним и раковиной.

Это никакая не щекотка, а настоящая пытка.