— Иди уже, Громов, — вздохнул Крутов и повернул голову к окну.

Мы вышли в коридор, который сегодня был необычайно пуст. Борисов шёл вполоборота и вещал:

— Всё-таки ты, Гром, форменный везунчик, — он ткнул меня локтем в бок, стараясь говорить бодро, но голос срывался на хрипоту. — Такая посадка и отделался всего лишь царапиной.

Я неопределённо хмыкнул и добавил:

— Ловкость рук и никакого мошенничества.

Борисов хохотнул, а затем вдруг остановился, перекрыв мне путь.

— Слушай, давай как-нибудь вечерком махнём куда-нибудь, а? Пропустим по стаканчику?

Я хотел было по привычке отказаться, а затем подумал: «А почему бы и нет? После показательных выступлений график должен вернуться в норму».

— А давай, — согласился я.

Борисов широко улыбнулся и радостно хлопнул меня по плечу:

— Вот это по-нашему! Время обсудим позже, а то… — он мотнул головой в сторону окна, которое выходило прямиком на площадку перед входом в аэроклуб, — тебя уже делегация встречает.

За стеклом, у бетонных ступеней аэроклуба, меня и вправду ждали. Катя, теребя кончик платка, что-то шептала Володе, который неустанно кивал. Рядом, словно высеченная из гранита, застыла мать — только краешек её белого платка трепетал на ветру, как одинокий флаг.

Но самый неожиданный сюрприз ждал чуть в стороне: Ваня, бывший хулиган из нашего двора, теперь аккуратно подстриженный и в начищенных ботинках, стоял рядом с Наташей — библиотекаршей из техникума, в котором он сейчас учился. С ней я познакомился ещё в октябре, когда пришёл, как и обещал, к ним в техникум. Наташа прятала руки в карманы клетчатого пальтишка, но улыбка, которой она отвечала на его шутки, говорила сама за себя.

— Бывай, — протянул мне руку Борисов.

— До понедельника, — я ответил на рукопожатие.

Холодный ветер ударил в лицо когда я открыл дверь и шагнул на ступеньки. Катя первая бросилась ко мне, споткнувшись о бетонный бордюр:

— Сережа, ты… ты… — она вцепилась мне в рукав, тряся так, будто хотела вытрясти душу.

Я аккуратно разжал её пальцы и негромко сказал:

— Спокойнее, Катерина. Всё же хорошо.

Следом к нам приближалась мать. Она медленно подошла, поправив прядь седых волос. Её пальцы дрожали, когда она потянулась поправить мой воротник:

— Врач осмотрел? Рёбра целы?

— Всё в порядке, мам, — я взял её руку в свои. — Я абсолютно цел и здоров.

В ответ мать искренне улыбнулась и только сейчас из её глаз ушла тревога, а из позы напряжение и скованность.

Ваня с Наташей подошли последними. Девушка робко протянула мне свёрток в газете «Правда»:

— Это вам… от нашего коллектива. Варенье. Для восстановления сил.

— Спасибо, — я принял свёрток, уловив, как Ваня горделиво выпрямился. Его круглое лицо просияло:

— Ну ты, Серёга, ёлки-палки! — Ваня шлёпнул меня по спине так, что свёрток с вареньем едва не вылетел из рук. — Я как дым из твоего Яка увидал, так подумал, щас тебе… — он запнулся, сглотнул и покосился на Наташу, — ну, короче, капут! Ан нет — взял и приземлил, как заправский ас! Чисто по-нашему, кореш!

— Ага, по-нашему, — я улыбнулся, удерживая свёрток с вареньем. — Самолёт жалко, правда… — повисла неловкая пауза и я, чтобы разрядить атмосферу, предложил: — Может, нам всем вместе куда-нибудь сходить?

Мать неожиданно поддержала моё предложение, поправляя платок на плечах:

— Хорошая мысль. Праздник всё-таки.

— Тогда вперёд, — скомандовал я, и мать с Катей тут же взяли меня под руки.

Ваня потёр руками и с энтузиазмом произнёс:

— А я знаю, где неподалёку продают отличные пирожки.