— Признаю! — бодро отозвался Максимыч, протягивая мне через стол сильную, жилистую руку. — Руку жму, Громов. Ты сегодня летал за этим столом не хуже, чем в небе, поди. Заслужил. — Его рукопожатие было крепким, как тиски, но и я не спасовал — ответил тем же.

Зотов сиял рядом, как новогодняя ёлка, явно гордый и за меня, и за то, что оказался частью всего этого. Григорий и Петренко теперь смотрели на меня по-новому. С уважением, что ли, и толикой восхищения. Даже вставшие «слоны» наблюдали с одобрительными полуулыбками.

Я же думал о другом, пока пожимал руку капитану и ловил оценивающие взгляды. Местные легенды теперь наверняка заметили меня. И теперь мне очень интересно, к чему это приведет дальше. Ведь я чётко ощущал, что игра была лишь первым шагом. Настоящий разговор, судя по всему, был еще впереди.

Преферанс поставили на паузу и напряжение за столом растворилось, как дым от папирос. Карты были собраны в колоду, опустевшие стаканы наполнились свежезаваренным крепким чаем из огромного эмалированного чайника, стоявшего на подоконнике. В воздухе заклубился едкий, но уже привычный дымок папирос. «Боевые слоны» расслабились, откинувшись на спинки стульев. В их позах, в спокойных жестах, в теплом свете настольных ламп под абажурами из зеленого стекла чувствовалась та особая атмосфера доверия и братства, которая рождается только в кругу людей, прошедших через пекло.

— … Так вот, — голос капитана, хрипловатый и полный жизни, разносился по всей комнате, пока он разминал в пальцах папиросу. — Стою я, значит, на краю летного поля под Сталинградом, осень сорок второго. Холодина собачья, ветер с Волги до костей пробирает. А нам пригнали новые «Илы» — «горбатые», знаешь, штурмовики. Красота! Только вот беда — капониры не готовы, маскировки никакой. Немецкий «рама» — этот разведчик проклятый — как шмель, кружит. Видим — засек нас. Ждем налета.

Он сделал затяжку, выпустил струйку дыма, и в его глазах мелькнули искорки давнего азарта.

— Командир орёт: «Рассредоточить! Куда угодно, лишь бы укрыть!» А куда, спрашивается? Голая степь! Вижу — не то сарай, не то амбар торчит вдалеке, соломой крытый. Думаю: «Повезло!» Только как туда доберусь? Поле перепахано воронками от бомб, как огород. Рискнул — полетел низко, над самой землёй, ободрав брюхо самолёта о бугры. Зарулил внутрь, крылья чуть не ободрал — там же всего на три метра шире, чем нужно!

Максимыч ухмыльнулся, вспомнив развязку истории.

— Затаился, сижу и вслушиваюсь. Снаружи гул «юнкерсов» всё ближе… Бомбы рвутся где-то на поле. А потом — тишина. Вылез я из кабины, оглядываюсь… А из угла сарая на меня корова смотрит, глаза круглые, испуганные. И мычит возмущённо так и укоризненно, мол: «Ты кто такой и чего припёрся? Самой место мало!» — Капитан рассмеялся. Его поддержали и остальные. — Вот так и пережил налёт. Корова, считай, спасла. Командир потом наградил её мешком сена! Правда, Павел?

Подполковник Павел Иванович усмехнулся, почёсывая щёку:

— Правда. И корова та потом полк молоком снабжала. Ценный боец. — Он помолчал, глядя на окурки в пепельнице. — Раз мы заговорили о животных… А помнишь, Максим, как ты на «яке» под Ленинградом «мессера» на вираже заставил в соперники себе стадо коров выбрать?

— А как же! — оживился Максимыч. — У меня с машиной проблемы — двигатель еле тянет. А фриц — молодой, наглый… Крутит вокруг меня карусель, жмёт. Я вижу, не вытяну на мощности. Мой Як против «мессера» на вертикалях слабоват. И давай его водить не по кругу, а восьмёркой, да пониже, над самым лесом.