* * *

Мы с ребятами занимались побелкой потолка в казарме и негромко переговаривались. Я стоял на стремянке и старался аккуратно пройтись кистью по углу, где особенно любили селиться пауки.

Рядом, на корточках сидел Зотов и возился с покраской батареи, измазавшись до этого белилами так, что стал похож на печального мима. Кольцов же в это время рассказывал нам о том, как он собирается сдавать первую сессию.

— Так, значит, по матчасти я уже почти готов, — говорил он, оттирая тряпкой пятно краски на полу. — Осталось только повторить конструкцию двигателя. А вот с историей КПСС беда. Столько дат, что голова идёт кругом.

— Главное — не перепутай съезды с пленумами, — посоветовал Зотов, откладывая кисть. — А то наш политрук за подобное уши надерёт так, что мало не покажется.

Я уже собрался сказать Андрею что-нибудь ободряющее, как вдруг дверь с грохотом распахнулась, и в комнату вбежал запыхавшийся курсант из соседнего взвода.

— Ребята, старшина идёт! — выпалил он и тут же скрылся, словно его и не было.

В казарме на секунду стало тихо-тихо, аж слышно было жужжание мух, а затем со всех сторон послышались сдавленные ругательства. Парни принялись проверять свой внешний вид: кто-то спешно застёгивал гимнастёрки, кто-то пытался пригладить волосы. Двое, стоявшие у окна, в панике попытались вылезти наружу, но их тут же затащили обратно.

— Куда прёте, дураки? — прошипел Зотов. — Он уже на лестнице! Увидит и тогда всем будет хана!

Я не мог сдержать улыбки, наблюдая за этой традиционной реакцией на приближение старшины Глухова. Реакция на его появление была традиционной и предсказуемой.

За время обучения в училище, я успел узнать старшину и проникнуться к нему уважением. Этот человек был феноменом — до мозга костей преданный службе, знающий уставы наизусть и помнивший всех курсантов в лицо и по фамилиям, хотя нас были сотни. Но не было случая, чтобы старшина, повстречав курсанта, не сделал ему замечание. Даже самому дисциплинированному.

В этот момент в казарму вошёл сам Глухов. Он остановился на пороге и окинул всех тяжёлым, изучающим взглядом. Его глаза с ходу выцепили Пономаренко, который в панике пытался проглотить припасённую с обеда булку. Старшина неспешно подошёл к нему.

— Товарищ курсант! — вкрадчиво произнёс он, а затем показал комбинацию из двух пальцев в виде знака V. — Сколько?

Пономаренко с трудом проглотил кусок и сдавленным голосом ответил:

— Два наряда, товарищ старшина…

Глухов покачал головой, при этом его лицо осталось абсолютно невозмутимым.

— Не два, товарищ курсант! А пять римское!

Пономаренко скуксился, но промолчал. Старшина повернулся ко мне.

— Громов! За мной!

— Есть, товарищ старшина! — Ответил я и стал спускаться со стремянки. Отложив кисть в сторону, я последовал за Глуховым.

Когда я проходил мимо ребят, то услышал за спиной вздохи облегчения и один горестный от Пономаренко. Но расслабляться парням было рано. Всем известно, что Глухов любил такие «контрольные» выходы: уйдёт, выждет пять минут и вернётся, чтобы проверить, не расслабились ли мы, сохраняется ли та самая «бравость и молодцеватость», которую он требовал от курсантов всегда. Так могло повториться два, а то и три раза.

За эту привычку его боялись как огня. Встреча с ним почти всегда означала либо «пять римскую», либо копание траншеи «от отбоя и до меня». Поэтому стоило старшине появиться на пороге, всех, кто был в помещении, буквально ветром сдувало. Парни разбегались кто куда. Бывали случаи, когда курсанты спускались по деревьям со второго этажа. А выпрыгнуть из окна на первом этаже и вовсе считалось делом обычным.

Но как ни странно, Глухова не только боялись, но и любили.