|
Я, следовательно, учитывал такую возможность. И взгляд Фукса, направленный на меня сверху, оказывал мне содействие. Чтобы не возбуждать подозрений, двигался я очень осторожно и продуманно, сначала прошелся граблями по газону, а потом, как бы изнемогая от жары, бросил грабли, придав им незаметно ногой нужное направление. Эти предосторожности делали мое сотрудничество с Фуксом более тесным, чем это входило в мои намерения, я потел здесь почти как его раб. В конце концов мы установили направление стрелки – линия тянулась до самого сарая с инструментами, туда, где участок заканчивался стеной, а сад переходил в пустырь, частично забросанный обломками кирпичей и разным мусором. Мы медленно продвигались в ту сторону, иногда сворачивая будто бы для того, чтобы поближе рассмотреть цветы и травы, иногда останавливаясь как бы для беседы и оживленной жестикуляции, но при этом, чтобы не упустить чего-нибудь важного, мы внимательнейшим образом все осматривали. От грядки к грядке, от веточки к камешку, с опущенными глазами, сверлящими землю, которая демонстрировала нам себя, серую, желтоватую, темно-бурую, унылую, причудливую, сонную, монотонную, пустынную, но твердую. Я отер пот с лица. Пустая трата времени, и только! Мы находились вблизи стены… но тут и остановились в полной беспомощности… преодолеть оставшиеся десять метров показалось нам делом трудным, слишком рискованным! До этого наша экспедиция по саду под взглядами окон была относительно легкой – каких-то сто метров по равни-не, – но и сложной своей скрытой сложностью, которая превращала ее почти в восхождение, – и вот теперь сложность все более крутого и головокружительного маршрута резко возросла, мы как бы подбирались к вершине. Какая высота! Он присел на корточки, делая вид, что рассматривает червяка, и вот так, на корточках, будто бы вслед за червяком, и добрался до стены; я свернул в сторону, чтобы, попетляв, присоединиться к нему окольным путем. Мы оказались у стены, на самом конце участка, в углу за сараем. Жарко. Некоторые травинки, поднявшиеся выше других, покачиваются на сквознячке, по земле ползет жук, под стеной птичий помет – жарко, но по-другому, и запах другой, похожий на ссаки, а мне привиделись дали-дальние, это было так далеко, будто мы путешествовали долгие месяцы, пока добрались сюда за тысячи миль, на край света, – попахивало теплой тухлятиной, невдалеке раскинулась мусорная куча, дождевая вода промыла под стеной сточную канаву – стебельки, былинки, щебенка – комки, шматки, камешки – что-то желтое… Опять жарко, но иначе, по-новому… да, да-да… наше присутствие в этом углу с его особой жизнью привязывало нас к той темнохолодной чащобе с картонкой, жестянкой – с воробьем – силой того, что та даль как бы откликнулась в этой, – и наши поиски здесь оживились. Трудная задача… ведь даже если здесь и скрывалось что-то такое, на что указывала стрелка там, на потолке в нашей комнате, то как же отыскать это в хаосе битого кирпича, зарослей сорняков, в щебне и мусоре, превосходящих количественно все, что можно себе представить на стенах и по-толках. Угнетающее обилие связей и комбинаций… Сколько предложений можно составить из три-дцати трех букв алфавита? А сколько значений может быть у сотен и сотен сорных трав, обрывков, обломков и мусора? Доски сарая и стена также давили своей множественностью и безликостью. Ме-ня так утомило все это. Я выпрямился и взглянул на дом и сад – их крупные единообразные формы гигантских мастодонтов мира вещей восстанавливали покой и порядок, – и я отдыхал. Нужно воз-вращаться. Я должен был сказать об этом Фуксу, но его морда, вперившаяся в одну точку, меня оста-новила. Немного выше наших голов в выщербленной стене образовалось углубление, состоящее как бы из трех сужающихся ниш, – в одной из них что-то висело. Палочка. Палочка длиной около двух сан-тиментов. Висела она на белой нитке ненамного длиннее палочки. |
