|
Ме-ня так утомило все это. Я выпрямился и взглянул на дом и сад – их крупные единообразные формы гигантских мастодонтов мира вещей восстанавливали покой и порядок, – и я отдыхал. Нужно воз-вращаться. Я должен был сказать об этом Фуксу, но его морда, вперившаяся в одну точку, меня оста-новила. Немного выше наших голов в выщербленной стене образовалось углубление, состоящее как бы из трех сужающихся ниш, – в одной из них что-то висело. Палочка. Палочка длиной около двух сан-тиментов. Висела она на белой нитке ненамного длиннее палочки. Нитка была зацеплена за выщер-бину кирпича. И ничего больше. Мы еще раз все вокруг рыскали. Ничего. Я обернулся и посмотрел на дом, сверкающий окнами. Уже веяло свежевью, предвещающей вечер. Дыхание вечера пробуждало ли-стья и травы от оцепенения знойного дня. Дрогнули листочки деревьев, посаженных в ряд, подвязанных к кольям и побеленных известью. Мы вернулись в комнату. Я бросился на кровать. – Как бы то ни было, но стрелка на что-то нас вывела, – сказал он осторожно, а я с не меньшей осторожностью пробормотал: – Но только на что? Однако трудно было притворяться, что мы не понимаем: повешенный воробей – повешенная палочка – повешение палочки на стене, повторяющее повешение воробья в зарослях, – и вот резуль-тат – странно и резко увеличилась интенсивность воробья (обнаружив, насколько глубоко он в нас засел, несмотря на все наши попытки изобразить забывчивость). Палочка и воробей, воробей, уси-ленный палочкой! Напрашивалась мысль, что кто-то специально вывел нас стрелкой на палочку, чтобы направить на воробья… Зачем? Почему? Шутка? Шалость? Кто-то играл с нами злые шутки, издевался и насмехался… я очень неуверенно себя чувствовал, он тоже, и это заставляло нас быть особенно осторожными. – Дураку понятно, что кто-то нам голову морочит. – Но кто? – Кто-то из них… Из тех, кто слышал мой рассказ о воробье, а потом понял, что мы догадались о стрелке на потолке в столовой. Именно он и нацарапал другую стрелку в нашей комнате, которая привела нас… куда? К палочке на стене. Шутка для гостей, розыгрыш. Нет, была в этом какая-то логическая неувязка. Кому могло понадобиться устраивать такие сложные розыгрыши? Зачем? Кто мог предполагать, что мы найдем эту стрелку и она нас так заинте-ресует? Нет, это чистая случайность, что между воробьем на проволоке и палочкой на нитке сущест-вует определенное, хотя и незначительное сходство. Согласен, палочка на ниточке, такое не каждый день увидишь… но ведь у палочки могли быть тысячи причин вот так висеть, и ни одна из этих при-чин не имела никакого отношения к воробью, мы просто преувеличили его значение, так как он воз-ник перед нами в самом конце наших поисков, как их результат, – а в действительности не был он никаким результатом, а был всего лишь палочкой на ниточке… Значит, случайность? Пожалуй… но намек на стройность, нечто неясно притягательное давало о себе знать во всех событиях в их после-довательности – повешенный воробей – повешенный цыпленок – стрелка в столовой – стрелка в на-шей комнате – палочка, подвешенная на нитке, – в этом прорывалось некое стремление к логике, как в шараде, где буквы тяготеют к слову. Но к какому слову?… Да, все же казалось, что здесь просмат-ривалась идея осуществления определенной идеи… Но какой? Какая идея? Чья идея? Если это идея, то за ней должен кто-то стоять, – но кто? Кому это могло понадобиться? А вдруг… а если… Фукс играл со мной в такие игры, ну, скажем, со скуки… но нет, куда там Фуксу… столько сил тратить на глупые шутки… нет, опять логическая неувязка. Значит, случайность? В конце концов я, возможно, и поверил бы, что это не более чем случайность, если бы не еще одна аномалия, которая, похоже, имела склонность зацепиться за другую аномалию… если бы странность повешенной палочки не подкреплялась другой странностью, о которой я предпочитал не говорить Фуксу. |
