— О, блин! Это я должен был первый говорить! — возмутился я, хотя мне хотелось расхохотаться от радости.

— Говори, ну… — ее глаза смеялись.

— Я люблю тебя, Маша Ларсен.

— Я люблю тебя, Тимур Сорока…

Мы стояли, смотрели друг на друга и улыбались, как два идиота, посреди разбомбленного трюма, залитого кровью и засыпанного мусором и пылью, рядом с разбитым голографическим терминалом, оба — в грязи и крови.

— Мой золотой, объясни мне, как… — подошел Багателия и тут же притормозил, увидев картину в целом. — Айей, уара, айей, я понял, что у тебя важные дела сейчас… Давай утром в ангаре, так? Гдэ тебя искать, если что?

— Если что — я за ним присмотрю, — пообещала Маша. — До утра он точно не сделает никаких глупостей.

— О, бара, на тебя вся надежда, за ним глаз да глаз нужен! — Командир кивнул, развернулся и пошел, на ходу перехватив Волотовского, который с совершенно невменяемым видом трусцой бежал в мою сторону.

И за это я был Одиссею Хаджаратовичу очень благодарен. Мы с Машей потихоньку двинули к лифту, я прихрамывал на одну ногу, она с повязкой через лоб смотрелась как-то по-разбойничьи.

— Что касается глупостей до утра, — задумчиво проговорил я, приобнимая ее за талию. — Конечно, травмы и все такое, но у меня есть пара идей, как бы мы могли провести время — аккуратно и приятно одновременно. Да и стимуляторы будут работать еще часа три-четыре, так что отдохнуть или уснуть у нас точно не получится… Но раз на глупости у нас полный запрет, то…

— Тима… — Маша Ларсен глянула на меня из-под своих обалденных ресниц, и я увидел, глаза ее блестят. Она поднялась на цыпочки и сказала мне в самое ухо, таким шепотом, от которого у меня по спине мурашки побежали: — А кто тебе сказал, что это — глупости?