– Прости! – сокрушенно восклицаю я. – У меня был не лучший опыт общения с парнями, и теперь мне…

– Боязно?

Киваю.

– Да. Такая каша в голове.

Он снова принимается ковырять ногтем то же облупившееся место на перилах.

– И какой опыт общения с парнями у тебя был?

Смеюсь.

– Ну, с «парнями» – это громко сказано. Парень был один.

– Ты вроде говорила, что тебе никогда не разбивали сердце.

– Не разбивали. Опыт совсем другого рода.

Самсон вопросительно косится на меня. Ну уж нет, про это я рассказывать не буду.

– Он тебя к чему-то принуждал? – Самсон плотно стискивает зубы, как будто заранее очень зол за меня.

– Нет! – поспешно говорю я, чтобы он выбросил из головы эту мысль.

Однако, вспоминая теперь свою жизнь в Кентукки и время, проведенное с Дакотой, я начинаю смотреть на все со стороны – и оценивать иначе.

Дакота никогда ни к чему меня не принуждал. Но он точно не думал о моих чувствах. В тех отношениях мы были отнюдь не на равных, он мною пользовался.

Воспоминания будят во мне темные мысли. Темные чувства. Слезы начинают жечь глаза, я резко втягиваю воздух, пытаясь их отогнать, и Самсон это замечает. Он поворачивается и прислоняется спиной к перилам, чтобы лучше видеть мое лицо.

– Что с тобой случилось, Бейя?

Я смеюсь – как нелепо с моей стороны думать об этом именно сейчас! Ведь я прекрасно умею закрываться от непрошеных мыслей. Чувствую, как по щеке скатывается слеза. Быстро вытираю ее рукой.

– Так нечестно.

– Как?

– Почему мне хочется отвечать на все твои вопросы?

– Ты не обязана все рассказывать.

Я заглядываю ему в глаза.

– Но я хочу.

– Тогда расскажи, – мягко произносит он.

Я готова смотреть на что угодно, только не на него. Скольжу взглядом по крыше балкона, затем по полу, наконец перевожу его на океан за спиной Самсона.

– Его звали Дакота. Мне было пятнадцать. Я училась в предпоследнем классе, он в последнем. По нему сохли все девчонки школы. А все парни хотели быть как он. Я, как и остальные, тоже была немножко в него влюблена. Однажды вечером, после волейбольного матча, он увидел, как я иду домой одна, и предложил подвезти. Я отказалась: не хотела, чтобы он видел, где я живу, хотя все и так это знали. Но он меня уболтал, и я села к нему в машину.

Наконец мне удается вновь посмотреть на Самсона. Он опять стиснул зубы, как будто знает, чем закончится эта история. Но он ошибается.

Зачем я это рассказываю? Надеюсь в глубине души, что мой рассказ навсегда отобьет ему желание со мной связываться и он оставит меня в покое? Все-таки Самсон – очень мощный отвлекающий фактор.

Или же я втайне хочу услышать: ты не сделала ничего дурного?

– Он отвез меня домой, и следующие полчаса мы с ним просто болтали. Он сидел за рулем и молча слушал. Не осуждал. Мы поговорили о музыке, волейболе и о том, как ужасно быть сыном шефа полиции. А потом… он меня поцеловал. И это было чудесно. На секунду мне показалось, что я не права и люди вовсе не думают обо мне плохо.

Самсон приподнимает брови.

– Почему на секунду? Что случилось?

Я улыбаюсь, но не потому, что мне приятно об этом вспоминать. Просто дивлюсь собственной тупости. Могла бы и догадаться, что произойдет дальше.

– Он достал из бумажника две двадцатки и протянул мне. А потом расстегнул ширинку.

И опять я не могу прочитать выражение лица Самсона.