— Под определенным углом слабый силуэт все-таки виден, — пробормотал он.

Эстасия потеряла терпение.

— Завтра, — произнесла она, обиженно щурясь, — я, пожалуй, схожу к исповеднику. Не рассказать ли ему, что ты выделываешь со мной? А, Франческо? Как ты издеваешься надо мной, как бьешь меня и насилуешь, кощунственно используя при этом распятие? Может быть, — принялась она размышлять вслух, — я пойду к добродетельным францисканцам из Санта-Кроме, или загляну в Санта-Тринита? Там, правда, женщин не исповедуют, но для меня, надеюсь, сделают исключение. Или же, — Эстасия призадумалась, — стоит подыскать что-то получше? Ну конечно же, мне следует прямиком отправиться к доминиканцам. Там с особым пристрастием относятся к ереси и богохульству, им, безусловно, будет интересно послушать меня. Остается лишь выбрать между Сан-Марко и Санта-Мария Новелла, — Взгляд донны утратил томность и приобрел жесткое выражение. Она приподнялась на локте. — Что ты мне скажешь на это, Франческо, а?

Ракоци повертел в руках зеркало и аккуратно поставил его на столик.

— Понимаю, — сказал он бесстрастно. — Пока я тебя не особенно раздражаю, ты согласна держать наши отношения в тайне. Если же я поведу себя плохо, меня можно будет и наказать. Например, с помощью церкви. Это ведь так просто — пойти покаяться, а заодно избавиться от докуки. Исповедь в данном случае сработает как донос.

Она удовлетворенно кивнула, не ощущая опасности, ибо ярость, в нем клокотавшая, никак не читалась в его словах.

— О, не все тут так просто! — Женщина села, продолжая вслух размышлять. — Мне, в общем-то, не очень нужен скандал. Я ведь опять могу оказаться под пристальным наблюдением! Как в детстве, как в браке, как после него. Ни одного узника не стерегли, как меня, это было ужасно. Я не хочу испытать все это опять! А в остальном все правильно: ты в моей власти. — Она рассмеялась и вновь откинулась на постель, призывно хлопнув себя по бедрам. — Приди же ко мне, Франческо, мой данник, мой раб!

Слово «раб» обожгло его, как удар хлыста. Сжав кулаки, Ракоци наклонился над ней.

— Ты не оставляешь мне выбора. Совсем не оставляешь.

Ее зрачки расширились в сладостном предвкушении.

— Ты ударишь меня?!

— Я уже говорил, что не стану этого делать. — Он присел на кровать, глаза его странно светились. — Ну, с чего мы начнем? Сразу с ласк? Или с целомудренных поцелуев?

— Нет, Франческо, поцелуев не надо! Ты же знаешь, что я люблю.

Эстасия придвинулась ближе.

— Тогда укажи, что мне делать. Или ступай к церковникам, спроси совета у них. Ну же, синьора, раб ждет приказаний!

— О Санта Лючия! — простонала Эстасия. — Делай то, что всегда. Положи сюда руку! — Она вздрогнула, его пальцы были как лед холодны. — А вторую — сюда! — Пышные бедра сдвинулись. — Ох… да, вот так!

Ракоци подчинился, он действовал как хорошо отлаженный механизм. Гнев его быстро улегся, осталось лишь равнодушие вкупе с желанием поскорее все завершить.

— Так-то бы сразу, — пробормотала Эстасия, бедра которой работали, как жернова.

Казалось, ее забавляла покорность партнера. А еще капризную донну странным образом возбуждало то, что все удовольствие доставалось лишь ей. Уж она-то доподлинно знала, что без поцелуев ему ничего особенного для себя не добиться, и, торжествующе усмехаясь, продолжала его понуждать.