Распахнув дверь, он позвал громадного пса в гостиную и пригласил в свое личное кресло – восхитительно изодранное и устланное кошачьим духом частное владение. Он никогда и ни с кем не делил это кресло, ни кошки, ни собаки, ни люди не имели права даже приближаться к нему; но сейчас он подбодрил старого пса, и тот, кряхтя, забрался на сиденье.

Вытянувшись на мягкой потертой подушке, Руби положил морду на ручку кресла и тяжело вздохнул. Джо устроился рядом с ним.

Кресло находилось в его распоряжении с тех самых пор, как Клайд нашел едва живого раненого котенка в сточной канаве Сан-Франциско. После нескольких нелегких дней у ветеринара бедолага наконец оказался в доме. Клайд устроил для него чудесное ложе в коробке, однако кот предпочел синее кресло единственное действительно удобное кресло в доме. Клайд спорить не стал. Джо все еще оставался несчастным больным котенком, который едва не расстался с жизнью. Еще в младенчестве Джо уяснил, что если правильно сыграть на человеческой жалости, то можно добиться чего угодно.

И с того самого момента, когда он впервые свернулся калачиком на ярко-синем кресле, этот предмет мебели стал принадлежать ему. Кресло уже давно перестало быть синим, оно выцвело до какого-то неопределенного оттенка и сплошь покрылось серым подшерстком. Подлокотники и спинка были в клочья разодраны в результате ежедневной заточки когтей; из-под жалких остатков ткани торчала мягкая белая набивка. Этот материал, перемешанный с роскошной серой шерстью, создал удивительную текстуру поверхности, настоящее произведение искусства.

Старый пес, развалившись в кресле, глубоко втянул носом воздух, обнюхивая обивку, и обслюнявил пухлый подлокотник, а затем снова вздохнул – от одиночества и жалости к себе.

— Ладно тебе, Руби. Держи хвост пистолетом. Доктор Фиретти хороший врач.

Руби перевел удрученный взгляд на Джо и снова горестно затих.

Джо устроился рядом, облокотившись на мощное собачье плечо, и лизнул Руби в макушку. Однако он и сам чувствовал себя потерянным. Он очень переживал за Барни. Внезапная болезнь ретривера оставила у Джо ощущение пустоты, непривычной беззащитности и подавленности.

Он еще долго оставался рядом с Руби, пока старый Лабрадор не уснул. Ему удалось утешить друга, однако и сам Джо нуждался в утешении. Ему сейчас позарез нужны были чьи-то ласка, тепло и сочувствие. Он оглядел знакомую комнату, свое драное кресло, вытертый ковер, побитый телевизор, голые светлые стены. Этим утром их с Клайдом холостяцкое логово больше не казалось ему уютным, а наоборот – одиноким и заброшенным.

Джо поднялся. Нужно было что-то делать.

Ему сейчас требовалось нечто, что могло бы поднять дух, чьи-то забота и угощение, чего в данный момент его собственный дом предложить не мог.

Напуганный своим болезненным состоянием, он в последний раз лизнул голову пса и выскочил из дома. Пробежав немного трусцой, он прибавил темп и помчался через весь город – через Морской проспект, мимо закрытых магазинов и ресторанчиков, откуда пахло оладьями, беконом и кофе, мимо закрытых галерей и запертой почты.

Уже за квартал до дома Вильмы Джо увидел, что на кухне горит свет – его отблески падали на большой дуб перед домом. Пахло свежеиспеченными имбирными пряниками. Джо рванул к этому гостеприимному жилью, словно спасающийся от школьных забияк мальчишка к собственному дому.

Он промчался через двор и взлетел по ступенькам прямо к ярко светящемуся квадрату кошачьей дверки, нырнул в нее и оказался на приветливой и уютной кухне Вильмы. От пряничного аромата у него сжимались когти и топорщились усы.

Дульси стояла на столе и смотрела на него, удивляясь столь решительному вторжению. Некоторое время она изумленно разглядывала Джо широко распахнутыми глазами.