Иэн понимал, что почти приговорил этими словами человека к смерти, а женщин из его семьи – к изнасилованию и убийству. Он надеялся только, что в семье кастеляна не было молодых девочек, но и это не заставило бы его мучиться угрызениями совести и не спать ночами. Это было связано не только с тем, что его так оскорбил поступок кастеляна, но и с тем, что предстояло взять еще два замка, и он хотел преподать урок верным кастелянам.

Кроме того, когда новость о судьбе этого кастеляна достигнет ушей двух других мятежников – а Иэн обеспечит, чтобы она достигла их, – значительно возрастут шансы, что мятежники сдадутся без сопротивления. Это сохранило бы жизни им и их семьям.

В дополнение к возможности спасти тем самым жизнь и здоровье многих своих вассалов Иэн планировал упредить саму возможность неповиновения. Ему стоило больших трудов быть щедрым, мягким и любезным с кастелянами, которые преданно откликнулись на призыв встать под его знамя, в то время как его душа то возвышалась в рай, то опускалась в ад в соответствии с колебаниями настроения Элинор.

Это не всегда было легко, но он преуспел. Воины чувствовали себя хорошо с ним, доверяли ему. А теперь он хотел показать им обратную сторону медали. Было недостаточно просто сказать: «Я ужасен в гневе». Гораздо лучше вообще ничего не говорить, а лишь, улыбаясь, показать, как горько раскаиваются те, кто преступил клятву.

– А теперь, – Иэн, улыбнувшись, осмотрел ряды воинов, – вы так же не против позавтракать, как и я. Поешьте как следует. Если вы поработаете хорошо, обедать подадут нам в замке. Если же вы будете нерешительны, вообще останетесь без обеда. Удачи вам! И да благословит вас Бог!..

22.

– Элинор, – неожиданно произнесла Изабель, – перестань оплакивать Саймона. Он умер почти год назад. Ты делаешь Иэна несчастным.

– Но я вовсе не оплакиваю Саймона, – ответила Элинор, отрывая глаза от работы. – Я никогда и не оплакивала его – он был рад умереть, – я оплакиваю себя, покинутую и одинокую.

– Ты меня не проведешь, так что не трать времени зря, – довольно резко возразила Изабель. – Я не мужчина, которого ты могла бы водить за нос, направляя по ложному следу. Я долго набиралась мужества, чтобы сказать это, и не сверну в сторону. Ты вышла замуж за такого хорошего человека, а превращаешь его жизнь в ад.

– Это никак не связано с Саймоном, – вздохнула Элинор, и слезы навернулись на ее глаза. – И ты не можешь сказать мне более резкие слова, чем те, что я сама уже говорила себе. Но между нами не всегда все так плохо, как было вчера. Просто ты увидела нас в неудачное время. Первые дни, когда мы вместе, всегда очень тяжелые. В письмах, которыми мы обмениваемся, сама знаешь, мы не можем заглянуть в глаза друг другу. Мои слова добры, его – радостны. Возможно, мне вообще не следовало бы писать, но есть новости, которые я должна передать ему, и есть советы, которые я должна получить от него. И я знаю, что он несчастлив, и ужасно беспокоюсь, что это заставляет его забывать о собственной безопасности, потому я умоляю его поберечь себя и говорю, как мне не хватает его – мне действительно его не хватает. Потом он приезжает домой, или я посылаю за ним по какой то надобности – это даже хуже, когда я посылаю за ним, – и мы встречаемся – и…

Элинор разразилась слезами, и Изабель изумленно уставилась на вздрагивающие плечи подруги.

– Каждое слово, которое ты произносишь, свидетельствует о твоей горячей любви. Тебе недостает его. Ты беспокоишься о нем. Так что же мучает тебя, Элинор?

– Одна глупая мелочь, которую я никак не могу выбросить из головы – пустяк, призрак, который, однако, не дает жизни ни мне, ни Иэну.

– Призрак… Элинор, но ты же не думаешь всерьез, что Саймон не одобрил бы или отказал бы тебе в…

– Я же уже сказала, что Саймон здесь совершенно ни при чем.