Король, поглядывая на замершее изображение, торопливо спросил о чем-то императора на своем, как оказалось, именно что допотопном языке. Тот, немного поразмыслив, наконец величественно кивнул, после чего король тут же поспешил выпалить:

— Мы согласны, согласны!.. Чего ты ждешь, вводи наконец свой пароль!

Нина набрала на клавиатуре какую-то комбинацию, картинка на экране мгновенно ожила, монетки покатились в общую кучу, и на лицах монархов появилось выражение истинного блаженства.

— Можно выключить компьютер, — сказала Нина, — процесс от этого не остановится.

— Нет-нет, — глядя лишь на экран, отозвался король, — не надо выключать, эта прекрасная живая картинка согревает мне душу.

— Но вы, кажется, хотели поговорить со мной о "Ковчеге", — напомнила она.

Король, не отрываясь от экрана, кивнул:

— Всенепременно… Но ты, надеюсь, хотя бы не станешь возражать, если твои друзья не будут присутствовать при нашем разговоре? Тем более, что их жизни теперь столь драгоценны, а, как известно, меньше знаешь — дольше живешь. Анабарык?

— Ладно, пусть будет анабарык, — вынуждена была согласиться Нина.

Петля соскользнула с шеи Еремеева. Те двое стоявшие сзади развернули его и Гоню и куда-то повели их из тронной залы.

— А ведь она спасла нас от верной смерти, — по дороге проговорил Гоня вполголоса.

Еремеев тоже думал о Нине. И начинал осознавать, что его связывает с ней не только чувство благодарности за это чудесное спасение, а еще, еще что-то, чему он пока не решался дать названия.

Перед тем, как покинуть залу, он обернулся и увидел, что монархи со своих тронов по-прежнему завороженно смотрят на экран, на котором все выкатывались, выкатывались из разноцветных столбиков и ссыпались в кучу их заветные монетки, своим неслышным звоном отныне оберегая и его, и Гонину жизнь.

XII

Смена династий. "Ковчег" — с молотка

Он — западня для стран соседних,

Он их ловит ловушкой и сетью.

"Энлиль! Повсюду…"

Твои замыслы кто угадает?

В каменном каземате, куда их с Гоней втолкнули, царила непроглядная тьма. После того, как за ними захлопнулась дверь, Гоня сказал печально:

— Живы-то оно конечно живы — а только, знаешь, не больно меня это радует.

— Что так? — спросил Еремеев.

— А чему радоваться? Тому, что теперь до конца дней будем гнить в этом каменном мешке?

— Ты думаешь?

— По-другому и быть не может, — убежденно ответил Беспалов. — Для них ведь, живоглотов, главное что? Чтоб мы не околели, вот и вся забота, иначе им эти денежки капать перестанут. А о том, чтобы выпускать нас на волю, никакого у них с ней уговора не было. Выпустить нас, — а вдруг мы куда-нибудь сбежим? Самое для них спокойное засадить нас сюда — и живите, ребята, пока живется… Что бы эдакое предпринять? Как полагаешь, может, голодовку для начала объявить, а?

— Вроде нам никаких яств пока что и не предлагали, — напомнил ему Еремеев.

— Предложат, не сомневайся, — заверил Гоня. — Морить нас голодом — никакого для них резона. Устриц с шампанским не обещаю, а баланду какую-нибудь рано или поздно обязательно принесут, никуда не денутся. Поскольку скупердяи, — да ты сам видел, — то принесут ровно столько, чтоб мы с голоду не загнулись. А мы все это — на пол, к такой матери! Сразу зашевелятся, не сомневайся! — Добавил сокрушенно: — Эх, сегодня там, на спецбазе, овсянку недоел, дурак!.. Ладно, так оно, может, и к лучшему еще — быстрее дойду.