— И многого этим добьешься?

— А что, у тебя есть другие предложения? Или, по-твоему, надо сразу же — лапки кверху? Нет, брат, за свои права бороться надо, чего бы это ни стоило! Как говорил, если помнишь, великий Монтескье: "Тот, кто не готов бороться за свою свободу…"

— С кем бороться? — устало перебил его Еремеев. — Ты же видел этих упырей.

Некоторое время Гоня угрюмо сопел, о чем-то раздумывая, наконец, явно сникнув, проговорил:

— Правда твоя, черт возьми! Это тебе, пожалуй, похуже, чем бывший КГБ. В самом деле, на что рассчитывать, на глас общественности? Как же! Кто о нас там, на воле, услышит? Нет, ты как всегда прав, Еремеич, никакими голодовками ни хрена ты от этих скотов не добьешься. А что самое паскудное — не вижу никакого выхода.

Еремеев, куда больший, чем Беспалов, пессимист по натуре, на сей раз не разделял его глубокого уныния. Едва слушая друга, он между тем не переставая думал о Нине. Ни секунды он не сомневался, что она обязательно изыщет способ выковырять их отсюда. Да и вообще, по правде, даже не это его сейчас главным образом заботило. Он думал о том, как ему быть с нею дальше, после того, как наконец закончится весь этот кошмар.

— Идут, кажись! — встрепенулся Гоня.

В самом деле, за дверью, где-то вдали явно слышались гулкие шаги по каменному полу коридора.

Гоня вздохнул:

— Вот небось и баланду несут, а мы еще и не решили — лопать ее или сперва покочевряжиться.

Что-то он еще бубнил — что-де в случае объявления голодовки с этих скотов станется кормить насильно или, того хуже, при помощи клизмы вводить питательный раствор через задний проход, как это делали все в том же КГБ (он, Гоня, слыхал) с тогдашними правозащитниками, — Еремеев больше прислушивался не к его бубнёжу, а к этим шагам. Навострив слух, он смог определить, что идущих трое, у двоих шаги тяжелые, а вот у третьего…

У третьей …

…Лязгнули засовы, дверь со скрежетом открылась, и его ослепило хлынувшим светом.

— Нина… — произнес он, хотя пока еще и не мог ее разглядеть.

— Выходите, — донесся ее голос. — Пошли. Тут, кстати, кое-что коренным образом изменилось.

Глаза стали понемногу привыкать к свету, и Еремеев увидел, что позади Нины стоят оба монарха. Но — что это? Король, кажется, успел изрядно похудеть и теперь его костюм времен людовиков висел на нем, как мешок, а император стал несколько меньше ростом и его подол древнеэфиопского балахона касался пола. Однако миг спустя Еремеев вдруг понял, что вовсе не монархи это, а Диспетчер и Велизарий, почему-то переоблачившиеся в монаршьи одежды. Впрочем, и в их лицах произошли ощутимые перемены — физиономия Велизария обрела некоторое свиноподобие, прежде незаметное, но теперь совершенно отчетливое, а лицо Диспетчера сделалось неподвижным, как маска, и оттого на нем стали заметны неровные, как на плохо настеленном асфальте, бугры. Да и значительности в их лицах за эти от силы полчаса изрядно поприбавилось.

— Выходите, вы свободны, — произнес Велизарий довольно-таки величественно.

— Бары-анабузык, — не менее величественно добавил Диспетчер.

Наконец и Гоня узнал их.

— Да ведь это же… — пробормотал он. — Ребятки, а чего это вы?..

— Кеш анатык! — властно произнес Диспетчер, и бугры на его щеках на миг взбухли от гнева.

— Что за маскарад? Велизарий, может, хоть ты объяснишь? — спросил Гоня растерянно.

Тот в ответ взвизгнул совсем по-поросячьи:

— Обращаясь ко мне, ты должен говорить "сир"! — и при этом возгласе его свинорылость обозначилась еще более, чем прежде.