Хотя все внимание Еремеева было привлечено к открывающемуся проему и сердце нетерпеливо колотилось, но где-то в глубине души у него все же заскреблось подозрение. Не слишком ли просто у этого Картошкина все получалось? Опять Еремеев вспомнил подслушанный в машине, по пути сюда, разговор. И винтовка с оптическим прицелом у архаровца, оказывается, совсем недавно была, — да вот, гляди ж ты, пропала! Не в тот ли самый день, когда стреляли с крыши в него, в Еремеева? И повстречался этот Картошкин на его, еремеевском, пути (ах, прав, прав старик Шмаков!) уж больно-то вовремя, и весь этот Drang nach Osten больно уж споро сорганизовал, и это "едрен-ть" родил из себя больно уж легко, как по-писаному. И наконец, что это за система такая, на которую он со своими архаровцами работает? Все это было странно, весьма и весьма странно…

…Однако, не могла же дверь, в самом деле, так медленно ползти! Еремеев сделал шаг в сторону открывавшегося проема — и показалось, что этот шаг немыслимо надолго растянулся во времени. "Боже! — внезапно подумал он. — Да ведь с самим временем тут явно что-то не так!.." Воздух наполнился каким-то шелестом, в котором удавалось разобрать слова:

"Свет, я вижу свет! Где-то там свет…"

"Свет и голоса… Там — живые…"

"Живые? Тогда — что они нам? Что нам их мир?.."

"Ничто! Как и мы для него — ничто. Менее, чем ничто. Мы духи, мы — пустота".

"Мы духи, мы духи… Мы духи — и нет нам отсюда возврата!"

"Нет возврата, нет возврата, нет возврата… — зашелестело в воздухе. — Темно и холодно, холодно и темно…"

Что, что же тут, в этом шестом спецблоке происходило-то, черт побери?!.. Голос Картошкина (почему, почему его голос такой далекий?!):

— Э, кто там гундосит?!.. Кто гундосит, спрашиваю, туды вашу в качель?!

И — ответное шелестение:

— Я дух Гамиаль, старейший дух в здешнем небытии.

— А я — дух Аризоил, невесомейший из духов этого небытия.

— А я — дух Элигимния, прекраснейшая в этом холодном небытии!

Посыпался шелест, как от падающей листвы:

— Она прекрасна!..

— Она воистину прекрасна!..

— О, как она прекрасна!..

Еще какие-то духи называли свои странные имена. И вдруг в этом хоре Еремеев уловил (ах, или только померещилось?):

— Я — Ина-Эсагиларамат, я бедная Ина-Эсагиларамат…

Крикнул — и почему-то (почему, почему?!) — не услышал собственного голоса:

— Ира!.. Ира, ты здесь?..

Он сделал шаг…

Ах, был ли, был ли в действительности сделан этот шаг?.. А если даже и был — то куда, в какую неведомую бездну?.. И почему (кажется, он обернулся), почему хоботы вместо носов вот у этих двоих, что позади? Стоят вроде бы как люди, на двух ногах, даже в брюках, а вместо носов у обоих — хоботы, как у индийских губалу [Индуистское божество, имеющее обличие человека со слоновьей головой].

В это самое мгновение оттуда, из ширившейся бездны, донесся тонкий детский голосок, слабый, но вполне узнаваемый:

— Дмитрий Вадимович! Срочно наденьте респиратор, без этого тут нельзя! Тут какие-то психотропные газы!

Нина!.. Это была она!.. Хотел окликнуть — однако язык не слушался.

Но — откуда, откуда, черт возьми, взялись тут эти губалу?..

Вдруг один из них задрал кверху край кожи на своей слоновьей морде и сказал голосом коменданта Пришмандюка:

— Чего ж вы, господа-товарищи, без противогазов-то? Уж коли петушиное знаете, так должны б знать, что при штатной ситуации нумер три без противогазу никак не можно.