Картошкин обвел взглядом окружающих.

— И как теперь будем-то? — спросил он.

Еремеев вспомнил то, что недавно слышал благодаря Нининому "жучку", и, повернувшись в сторону стены, как можно отчетливее выговорил:

— Я иду с мечом, судия.

Тут же внутри стены что-то щелкнуло. Именно такой щелчок он слышал тогда, перед тем, как разъехались скрытые в стене двери.

— Ого! — с уважением проговорил комендант. — Никак, выходит, знаешь его, петушиное? Допуск по форме "один", что ли, имеешь?

Картошкин тоже смотрел вопросительно — ожидал объяснений.

— Подслушал случайно, — сказал Еремеев, не желая вдаваться в подробности. И, хорошенько припомнив, добавил твердо: — Три тысячи двести семнадцать.

Вопреки его ожиданиям, дверь, однако, не открылась. Механизм лишь кашлянул как-то презрительно, тем дело и кончилось.

— Может, перепутал цифры, а? — спросил Картошкин. — Ты вспомни получше-то.

Еремеев напряг память.

— Да нет, помню точно — цифры были те самые, — сказал он.

— И я помню, — подтвердил Шмаков. — На память, слава Богу, покамест не жалуюсь. В цифрах, готов поклясться, ни малейшей ошибки нет… Вот только… Сказано, по-моему, было все же чуть-чуть, самое чуть-чуть по-иному, — вам не кажется, Дмитрий Вадимович? Тут же все-таки эта ваша… эклектроника-шмелектроника, тут надо бы, я полагаю, совершенно в точности все повторить.

— Да, пожалуй, — согласился Еремеев. — Как бишь оно там было?.. — Он изнатужился, пытаясь про себя все в точности, как тогда слышал, повторить, но осознавал, что все варианты, приходящие на ум, какие-то неубедительные.

— Ты там еще что-то про судью какого-то хренова говорил, — снова встрял Картошкин. — С этим-то не ошибся часом?

— Да нет: известнейший палиндром, Державину, кажется, принадлежит.

— Чё?

— Палиндром. Строка, одинаково читающаяся как слева направо, так и справа налево. Еще, например, "Аргентина манит негра". А у Хлебникова, скажем, была целая поэма…

Картошкин перебил:

— Ладно, мне это по барабану. Не ошибся — и ладушки. И с цифирью, говоришь, не ошибся? Давай вспоминай. Три тыщи, говоришь (как там на хрен?) двести семнадцать, — точно?

— Да, уверен.

— Ну-ка, дай тогда я, что ли, попробую. Только про этого судью гребаного ты давай лучше сам повтори.

— Я иду с мечом, судия, — снова тщательно проговорил Еремеев.

Знакомый щелчок раздался опять, после чего Картошкин произнес:

— Три тыщи… едрен-ть… двести семнадцать.

Едва услышав это "едрен-ть", Еремеев понял: оно! то самое! Действительно, тут же что-то лязгнуло, что-то заскрежетало, и кусок стены медленно, по сантиметру в секунду, пополз по каким-то невидимым рельсам, открывая проем.

— Вот так вот мы ее, елехтронику твою, едрен-ть, — обернулся Картошкин к старику-коменданту. — Так ее, холеру! Нежно!

— Да-а… — с уважением отозвался старикан. — Самое что ни есть петушиное!

— Здорово! — восхитился и Гоня Беспалов. — Как же ты просек-то с этим "едрен-ть"?

Архаровец пожал плечами:

— Да хрен его… Как-то само собой… Русский стандарт.

Хотя все внимание Еремеева было привлечено к открывающемуся проему и сердце нетерпеливо колотилось, но где-то в глубине души у него все же заскреблось подозрение.