После смерти царя Бориса Федоровича маленькая шутиха оказалась практически не удел. Годуновым было не до шуток, и получалось, что в ее талантах никто не нуждается. Она скучала и пыталась сама найти себе применение, наверное, потому стала тенью царевны.

    -  Чего ты здесь стоишь, добрый молодец? - спросила она, увидев мою недовольную физиономию.

    -  Стою, потому что никуда не пускают, - сердито ответил я. - У Федора совещание, хотел пойти к Ксении, так и туда не дали войти. Пойду по своим делам, понадоблюсь, позовут!

    -  Царевна просила тебя остаться, они с матерью пошли помолиться в собор.

    -  Ладно, - недовольно буркнул я, - еще немного подожду.

    -  Пошли со мной, - позвала Матрена, - чего тебе здесь одному стоять.

    В ее сопровождении нас беспрепятственно пропустили в покои Ксении. Той действительно в комнатах не оказалось. Мы уединились в повалушу, сели на лавки.

    -  Как тебе здесь служится? - спросил я для поддержания разговора. Обида на Ксению еще не прошла, тем более, что ночью наши отношения с царевной, блеснув надеждой, так и застопорились на братских объятиях.

    -  Люба тебе наша красавица? - с улыбкой спросила карлица, не ответив на мой вопрос.

    -  Как сказать…

    -  Так и скажи. Она многим мужчинам нравится, не то, что я, - с неожиданной горечью сказала карлица.

    Такие жалобы человека с ее судьбой трудно обсуждать. Как я мог убедиться, Матрена была умной женщиной и, вероятно, очень болезненно переживала свой физический недостаток. Я попытался ее хоть как-то утешить:

    -  Думаю, многие люди с нормальным ростом завидуют твоему положению. К тому же в наше время быть царями слишком опасное ремесло.

    -  Да, слышно Самозванец идет на Москву, а московский народишко люто покойного царя ненавидит. К тому же подметные письма по всей Москве ходят, - неожиданно переменила она тему разговора. - Царицу жалко, голубиная душа! Ты сможешь им помочь?

    -  Я бы с радостью, да только чем и как!

    -  Вот и мне помочь нечем, - грустно сказала она, - гляжу на них, и сердце кровью обливается.

    Мы помолчали. Вдруг Матрена тронула мое колено своей маленькой, детской рукой.

    -  А Ксении ты нравишься, я приметила!

    -  Что толку, ей сейчас не до того.

    -  Девка-то в самой поре, - продолжила говорить Матрена, - царь-то покойный ее за иноземных князей прочил, да все у него не получалось. Послов по разным государям засылал.

    Мы помолчали.

    -  А пору сердце не выбирает! - вдруг сказала она.

    -  Тоже верно, - согласился я, - только я не иноземный князь, да к тому же женат.

    -  Это плохо.

    -  Что плохо? - невесело засмеялся я. - Что не князь или что женат?

    -  Все плохо. Чует мое сердце, быть беде.

    Возразить было нечего. Она чуяла сердцем, а я знал по книгам. Да и так было видно, что не усидеть на престоле сыну Бориса. Чем-то тревожным и ядовитым был пропитан кремлевский воздух.

    -  И я сласти греховной не познала, и Ксения не познает, - продолжила карлица.