И хорошо, если спецпоселенцев! Ни в чем не повинных, чаще всего — лояльных России людей ссылали в тундру. Выбрасывали на обледенелые берега, без всяких средств к существованию, умирать. К весне из сотен людей выживало несколько сильнейших мужиков. У большинства и могил не было, — зимой хоронить невозможно, а весной начиналось гниение сотен трупов, и похоронить их оставшиеся все равно не смогли бы. И эти… «счастливчики», дожившие до весны живые скелеты, разбегались от несущих заразу трупов близких и родных.

Они пристраивались в заготконторы, на валку леса, становились рабочими самых различных профессий. А кто–то прибивался жить к ненцам, бежал из обернувшегося адом «цивилизованного» мира; эти учились разводить оленей, охотиться на дикого зверя. Из смеси русских и ненцев появился целый народ — долгане. Из смеси немцев и тундровых жителей возник целый оленеводческий род. Языком его стал немецкий — все же более гибкий и сложный. Слова, отражавшие охоту, оленеводство, вошли в язык от ненецкого, и только.

В 1990 году на Таймыре жило 3 028 немцев.

В армии немцев тоже снимали с фронта, выключали из боевых частей и ссылали. Некоторых удалось выдать за евреев, за финнов, и они довоевали. Доводилось мне знавать человека по фамилии Вогау, военный билет у которого был на фамилию Власьев.

А после войны был новый Указ Верховного Совета СССР от 26 ноября 1948 года за подписью Н. Шверника:

«В целях укрепления режима поселения для выселенных Верховным органом СССР… чеченцев, карачаевцев, ингушей, балкарцев, калмыков, немцев, крымских татар и др., а также в связи с тем, что во время их переселения не были определены сроки их выселения, установить, что переселение в отдаленные районы Советского Союза указанных выше лиц произведено навечно, без права возврата их к прежним местам жительства» [32, с. 61].

Согласно Указу, за самовольный выезд с мест спецпоселения полагалось 20 лет каторги. За помощь в побеге, за прописку на прежнем месте жительства и прочие преступления того же рода — 5 лет.

Одновременно уничтожалась историческая память; в местах, где искони веку жили немцы, изменялись все исторические названия, сжигались архивы, сравнивались с землей кладбища.

В 1986 году я постоял на том месте, где когда–то находилось немецкое кладбище города Плескау–Пскова. Сейчас там — ровные ряды пятиэтажек, жилой район. Где–то под или возле пятиэтажек лежат и мои прадед и прабабушка, Эдуард и Иоганна Шмидты, мой двоюродный дед Курт Шмидт. Говорят, при рытье котлованов часто тревожили чьи–то кости… Кости немцев, живших в Плескау с XV века, вывозились со всем остальным строительным мусором за город.

Что оставалось? Пролить в эту землю немного крови из вены, чтобы часть меня вечно оставалась там же, где прах Эдуарда, Иоганны и Курта облагородил русско–немецкую землю. И сказать то, что я считал нужным сказать этим людям, на понятном для них языке. Спите спокойно, хорошие мои, — есть у вас могилы" или нет, но вы живете в моей памяти. И будете жить в памяти ваших потомков до тех пор, пока стоит Земля и человечество не призвано на Высший суд.

ПРИВЛЕКАТЕЛЬНЫЙ НА РАССТОЯНИИ

Наивно представлять себе советский период истории как нечто одинаковое по смыслу. До 1953 года, до смерти Сталина, советская империя расширялась изо всех сил. Потом, с конца 1950–х, СССР откровенно будет стараться только удержать завоеванное (что тоже окажется неимоверно трудным, практически невозможным).