|
Но места в их закутке было немного, и все, что сумел сделать шлях, это снова прижаться к Крапиве.
Влас промурлыкал, не отрывая от девки мутного взгляда:
– Не мешал бы. Она вроде и не против…
Тогда Крапива поняла страшное: она и впрямь не против. Стыд перемешивался со страхом, а жадные ласки княжича горячили чресла. Часть ее хотела кинуться в воду с головой да и утопиться, другая же часть предлагала прежде повторить содеянное, и, быть может, не раз…
– Аэрдын нэ хочэт тэбя! Уйди!
Не отрываясь от Крапивиных губ, Влас поднял на Шатая горящий взгляд. И коли взглядом можно было б испепелять, так и случилось бы. Когда он отстранился, чтобы глотнуть воздуха, Крапива прошептала:
– Влас, прекрати… Хватит…
– Ты разве не сама пришла ко мне ночью? Я обещал не прикасаться к тебе, пока не попросишь. Но ты попросила.
– Я не… Шатай!
Надеялась ли она на защиту или на то, что стыд затушит зарождающийся пожар, но ошиблась в том и в другом. Шатай сжал Крапиве плечо – уволочь подальше от княжича, к которому сдуру сам ее и отправил. Травознайка зашипела от боли, а Влас оттолкнул шляха:
– Не умеешь – не берись!
Легкие поцелуи заглушили боль.
– А ты нэ мэшайся! Аэрдын вчэра сначала пришла ко мнэ, если хочэшь знать!
– А ты что?
– А я… – Шатай запнулся. – Я убэжал…
Влас рассмеялся:
– Ну и дурак!
Таким потерянным и несчастным стал Шатай, что раздираемое на части сердце Крапивы дрогнуло. Она притянула его к себе и погладила по щеке.
– Аэрдын, прости, я оказался слаб и рэвнив, как срэдинные мужчины. Не остался с тобой, когда был нужэн…
Влас закинул руки за голову и перебил:
– Да мы и без тебя прекрасно справились. А Крапива сама просила…
Шлях побагровел и на месте придушил бы соперника, но меж ними влезла травознайка:
– Влас прав. Я сама просила… Степь говорила со мной. Она…
Крапива задумалась. Толкнула ли ее на распутство колдовская песнь? Заставила ли?
Она увернулась от поцелуев Власа и села, опираясь о теплый камень лопатками. Мужчины разом опустили взгляды ниже, и пришлось подтянуть колени к груди, дабы не отвлекать их. Крапива озорно сверкнула синими, как горячий источник, глазами и заговорила:
– Нынче такого уже не делают, но при бабке моей матушки, когда засевали поля, молились Рожанице об урожае. И молитва та была… такой, каковую поймет самый древний из богов. Мужчины и женщины возлежали меж борозд вместе и… – Она зажмурилась в ужасе от того, что собирается сказать. – Близостью славили Рожаницу. А Рожаница давала дождь с урожаем. Байгаль была права, когда опоила нас. Мертвые земли ждали эту молитву.
В подтверждение ее слов в небе громыхнуло, а тугие струи ливня сильнее хлестнули по камням.
– И я не жалею о свершенном. Никто не неволил меня. И никто из вас не в ответе за случившееся.
Влас осторожно погладил ее ступню:
– Молитва, говоришь? Что же, так молиться я могу денно и нощно.
Ладонь поднялась к колену, а с него попыталась проскользнуть меж бедер, но Крапива решительно отпихнула княжича:
– Я сказала, что не жалею. А о том, что теперь буду ложиться под тебя, не говорила. Ты мне никто!
Ноздри княжича раздулись от ярости.
– Значит, все-таки его выбираешь? – указал он на Шатая. – Или он тоже никто?
Настал черед шляха рисоваться. Ненависть, с каковой княжич взирал на него, придавала сил.
– Прости мэня, аэрдын. Я был слаб и позволил сэбэ забыть обычаи сынов Мэртвых зэмэль. А обычаи запрэщают указывать жэнщинэ, что дэлать. Ты приглашала мэня стать твоим пэрвым мужэм, но я буду рад назваться и вторым. |