– Да будэт так… вождь.

* * *

Забота шляхов о чести всегда забавляла Змея. Своих людей он воспитывал иначе: будешь покорен – получишь награду; ослушаешься – отправишься кормить смрадников. Ему не было дела до того, кто и почему нанес Иссохшему Дубу оскорбление. Куда важнее было наградить воинов, примкнувших к нему добровольно. Да и потешить себя битвой не помешает…

Однако что-то после разговора со Стрепетом тревожило Большого Вождя. Нет, новое племя слишком мало, чтобы нести хоть какую-то угрозу. И обманывать они тоже не станут – не позволит пресловутая честь. Отчего же что-то бередит сердце?

Змей долго разглядывал стену дождя в том направлении, в котором скрылись Стрепет и Брун, но не получил ответа. Скоро шляхи вернутся вместе с соплеменниками, примкнут к войску, и уже вместе они двинутся на новую землю, отделенную пока что от Мертвой границей. Предстоящая битва горячила кровь, взбудораженное тело жаждало действия, и Змей не стал отказывать себе в удовольствии. Оставив за главного Шала, он отправился к рабыням.

Из шатра не доносилось ни звука. Прежде бабы голосили, если кто-то из них расплачивался за глупость, но нынче усвоили, что Змей не любит криков, и оплакивали сгинувшую подругу тихо. Вождь кивнул сторожам и зашел внутрь.

Ясно, что навстречу ни одна из женщин не кинулась. Напротив, сжались в комочки, каждая надеялась, что ее сегодня минует честь возлечь с господином. Однако принуждать еще кого-то у Змея желания не было. Хотелось ласки и покладистости… Он безошибочно ткнул в приглянувшуюся рабыню:

– Лада-ладушка, чем сегодня меня порадуешь?

Рабыня поднялась, а остальные едва слышно выдохнули.

Чем она привлекала его больше прочих, Змей и сам не ответил бы. Красотой? Когда-то рабыня и впрямь была хороша, но годы взяли свое. Ладу Змей возил с собой уже давненько, ни одна из шляшенок, угнанных с нею вместе, не дожила до нынешнего времени. А эта вот, смирная и покорная, все не умирала. Быть может, именно ладным характером она тешила хозяина? Да нет же, ему, напротив, нравились дерзкие невольницы, с которыми можно сразиться, прежде чем взять. Лада никогда не царапалась, не подавала голоса, пока ее не спросят, и исполняла каждый приказ, будь он сколь угодно отвратительным. Раз, пожелав испытать покорность женщины, он велел ей ублажить десять своих воинов разом. Надеялся поглядеть, как изголодавшиеся мужи покалечат, а может, и убьют ее… Лада и не пикнула, когда ее окружили крепкие мужи. Лишь глядела на Змея, стоящего поодаль, и ждала. Дождалась: вождь сам не позволил свершиться расправе и по сей день гадал, отчего поступил так. Уж точно не из любви – с этим проклятием Змей знаком не был.

Лада подошла, робко улыбнулась и взяла его за руку. Потянула к вороху подушек, брошенных в шатре именно ради такого случая, уложила и взялась за пояс. Освободив господина от штанов, склонилась над пахом.

– Нет, не так.

Брезгливостью Змей не страдал, и то, что Лада с вечера ублажала ближника, его не заботило. Но хотелось иного.

– Твоя воля, господинэ…

Лада растянулась рядом и задрала подол юбки. Лицо ее оставалось безучастно, как и тогда, когда она стояла на коленях перед Шалом.

– Нет.

Рабыня встала на четвереньки.

– Тьфу, дурная баба!

– Чего жэ ты желаешь, господинэ?

– Сядь.

Она подчинилась и села на пятки, так как хозяин не любил, чтобы рабыни по-шляховски перекручивали ноги. Змей брезгливо осмотрел ее, но не нашел, к чему придраться. И тогда, поддавшись наитию, положил голову на колени Ладе и велел:

– Волосы мне чеши.

Та закаменела, но выполнила и это. Кто-то из женщин подал гребень, зубцы скользнули по волосам, слишком светлым для шляхов.