|
И остальных из плэмэни, что когда-то звалось Дубом. Он прикажэт казнить всэх, кто выступит против его воли.
– Да!
– Но никто нэ умрет, пока того нэ пожэлает стэпь.
Брун наступил сапогом на веревку, что привязывала старика к низкому деревцу. Веревка натянулась, и Кривому пришлось поклониться ближнику.
– Стэпь давно мэртва! – выплюнул Брун. – Она большэ нэ командует нами! Мы сами сэбэ хозяева!
Единственный глаз калеки хитро прищурился.
– Знаешь, отчэго Стрэпэт нэ убил мэня сразу послэ того, как я на нэго напал? Оттого что я слышу стэпь. Вы, молодые, – сказал он, – давно оглохли. Вэличаете калекой мэня, а сами… Зэмля гнэвится. Зэмля сама рэшает, кому жить, а кому умирать.
Брун выхватил меч и приставил к горлу старика:
– Да? И что же скажэт стэпь, если я убью тэбя против ее воли прямо сэйчас?
Кривой недобро улыбнулся:
– Она скажэт, что ты дурак.
А после он вложил всю силу, каковую имел, и дернул. Видно, и в самом деле степь помогла и покачнулась под ногами Бруна. А может, придавливая веревку, он неловко встал. Но силы старика достало для того, чтобы обернуть мальчишку навзничь и отнять меч. Металл рассек мокрую петлю и освободил Кривого от привязи. Тот же металл мог бы оборвать жизнь нахальному юнцу, не уважающему старость. Но степь не напела калеке о смерти Бруна. Бруну еще предстояло свершить нечто важное.
Покинуть лагерь старику не составило труда. Множество воинов, друг с другом не знакомых и меняющихся после каждой битвы, не стали опрашивать шляха, уверенно пересекшего становище. Верный конь узнал седока еще прежде, чем тот приблизился, и, стоило Кривому взнуздать мерина и забраться в седло, понесся так, что не нагнал бы самый быстрый срединный скакун. Но погони и не было. Видно, степь и впрямь огласила свою волю.
Глава 21
– Ты, харя шляховская. Подь сюды!
Шатай медленно повернулся. После увиденного он и самой Рожанице был бы не рад, что уж говорить о тяпенских парнях, ищущих неприятностей.
– Ты нэ смэешь отдавать мнэ приказы. – Он зорко осмотрел говорящего, от стоптанных лаптей до мозолистых пальцев и выгоревших на солнце волос.
По всему видать, что парню, как и тем четверым, что явились с ним, привычнее было держать грабли да лопаты, чем оружие. Да и нынче, задумав недоброе, они прихватили не мечи, а вилы с серпами.
Шатай добавил:
– Ты зэмлэдэлэц, а нэ воин.
– Ты поглянь, как язык коверкает! Не ошибся Третьяк, шлях это! – торжествующе вскинул вилы самый высокий.
Тот, кого назвали Третьяком, тоже не отмалчивался:
– А я сразу его узнал! Холодка-то этот паскудник и прирезал!
– Ну, держи ответ! Ты Холодка в Тень отправил?
Шатай передернул плечами. Ему сейчас только тех, кого он зарезал, вспоминать не хватало…
– Я убивал многих. Но ни у кого нэ спрашивал имэни. И ваши знать тожэ нэ жэлаю.
Вперед вышел детина, способный свернуть шею тощему Шатаю одной левой. Кузнец Робко слыл спокойным малым и кулаками махать не привык. Мало кто мог раззадорить его настолько, чтобы втянуть в драку. Но, коли уж такое случалось, противники кузнеца обыкновенно уходили с извинениями.
Робко сказал:
– Что ж, моего имени можешь не запоминать. А вот Холодка вспомнишь, погань степная. Он мне как брат был!
И ударил, боле не раззадоривая себя, подобно трусливому кобелю. Шатай увернулся от привычного к кузнецкому молоту кулака, но Третьяк тоже времени зря не терял, зашел сбоку и вдарил черенком лопаты шляху по виску.
В голове зазвенело. Пятеро противников вдруг превратились в дюжину, а земля ушла из-под ног. Серп свистнул над теменем, шлях чудом успел пригнуться, но откуда-то сбоку снова пришел удар, а после кто-то подхватил его под мышки. |