|
А шлях медленно поднялся на ноги. На аэрдын он старался не глядеть.
– Только поэтому?
– Что?
– Тэбя удэрживает лишь данное обещаниэ?
– Я…
И что сказать? Вновь соврать или признать то, что оба они и так уже поняли, но отчего-то не произносили вслух? Но Шатай требовал ответа:
– Эсли бы нэ данноэ мнэ слово, ты выбрала бы эго?
– Нет!
Девичьи щеки вспыхнули головешками.
– Влас обидел меня! Он ужасный, наглый, приставучий, невыносимый! – зачастила она. – Я ненавижу его и ни за что не выберу!
– Тогда дай мнэ слово.
Крапива осеклась, и Шатай холодно пояснил:
– Ты забрала одно обэщание, так дай вмэсто нэго другоэ. Эсли ты нэ выбираэшь мэня, так нэ выбирай и эго тожэ. Нэ уэзжай с ним, когда он позовет.
– Он не…
– Он позовет, – фыркнул Шатай, – уж повэрь мнэ. И когда он сдэлаэт это, скажи нэт. Прогони срэдинного княжича. Тогда я повэрю, что ты и правда нэ хотэла мнэ лгать.
* * *
Словно и не бывало времени, проведенного в Мертвых землях. Того больше, Крапива как заново с семьей знакомилась. До чего же радостно, провожая в поле, обнять отца, а младших братьев подхватить на руки да закружить! Сколь много потеряла аэрдын из-за проклятья – и сколь много обрела благодаря дару!
Мать быстро встала на ноги и тоже рада-радешенька хлопотать по хозяйству. В поле лекарка ей покамест трудиться запретила, но поди удержи бабу, чтобы не хвалилась соседке дочерью, спасшей Тяпенки!
Только сама Крапива не шибко веселилась. Не раз и не два подступалась она к Шатаю, чтобы завести разговор, но тот, как нарочно, находил иные дела и с аэрдын наедине оставаться не желал.
Поначалу мало кто узнавал шляха, да Шатай, правду молвить, не сильно-то на соплеменников и походил. Но Дола, словно искупая вину за недобрую весть, каждому норовила объяснить, сколь многое шлях сделал для деревни. Вскоре каждый знал, откуда родом лекаркин спутник. И припоминали ему не только освобождение княжича, но и битву, в которой полегло немало тяпенцев. Потому всего чаще Шатай уходил охотиться, Крапива его почти и не видала. Зато крепко помнила о данном обещании, потому от княжича держалась подальше, нешуточно его зля.
Злополучное утро тем и началось. Отец – в поле, мать – в Старший дом, помогать с угощением для Посадника. Шатай, кликнув с собой Мала да Удала, – пострелять перепелов. Крапива же осталась хозяйничать – мести избу, месить тесто да печь пироги.
Она тихонько напевала себе под нос одну из Шатаевых песен. Одиночество и тоска сквозили в ней. Девка, что принес домой степной ветер, сама гнала его прочь, а после падала замертво, ибо негоже топтать землю подлецам и предателям.
Дверь позади распахнулась неслышно – хозяйственный Деян до́бро смазывал петли. Лишь едва чутный сквозняк облизал босые ступни. Но обернуться Крапива не успела.
Он подошел к ней сзади, бедрами придавив к столу. Острое лезвие кольнуло Крапиве шею, а над ухом раздался жаркий шепот Власа:
– Какая, говоришь, у меня судьба?
Крапива ответила твердо:
– Вернуться к отцу. Ты и сам знаешь.
– Я знаю только то, что ты сейчас можешь обжечь меня. – Его ладонь накрыла шею пониже затылка. – Но не жжешь.
И верно, аэрдын могла бы призвать проклятье да заставить княжича отпустить ее. Отчего же не делала этого? Уж не оттого ли, что за минувшие дни сама смертно соскучилась по рукам, могущим быть нежными, по горячим поцелуям, по настойчивым губам? Не оттого ли, что, как и предсказывал шлях, ночами вспоминала горячий источник? Она ответила, силясь убедить саму себя, а не Власа:
– Потому что ты меня не тронешь.
– Нет. Потому что тебе нравится, когда тебя трогаю я. Я, а не этот мальчишка. |