Изменить размер шрифта - +
Обыкновенно они забирали добро и убивали мужчин, кто попадался. Я мнила, что меня не тронут, вот и выскочила оборонить лю'бого молодца… И приглянулась одному из степняков.

– Шляхи не касаются женщин без их дозволения, – пролепетала Крапива.

А Дола ответила:

– Он походил на шляха разве что нарядом да оружием.

Голос сорвался, Дола потянулась к груди. Крапива подорвалась за снадобьями, но мать схватила ее за запястье.

– Он увез меня в Мертвые земли. Волок за собою, как рабыню, а на привалах… – Дола с трудом вытолкнула слова: – Не иначе сама Рожаница помогла сбежать. Домой я вернулась полуживая. Поседевшая. На сносях.

Женский угол, такой теплый и родной, осыпался пеплом. Ничего не осталось у аэрдын: ни неприступных стен, ни любящей семьи, ни идола Рожаницы под потолком с тлеющей пред ним лучиной. Все пропало. Да ничего и не было.

– Так вот отчего… Ты, верно, ненавидишь меня.

Хоть под пол бы провалиться, хоть улететь птичкой в окно, лишь бы не мучить больше мать с отцом… День за днем они видели синеглазую девку, день за днем вспоминали о случившемся.

И тогда Дола обняла ее впервые за долгие годы. Прижала крепко-крепко и сказала:

– Никогда, милая. Ни единого мига! Не было ненависти во мне. Да будет проклят мой мучитель, но ты… благословением Рожаницы стала! Одного я боялась с тех самых пор, как ты вошла в лета: что явится кто-то в наш дом, посадит тебя в седло и…

– И меня та же участь ждет. Этого ты боялась. И я вместе с тобою…

И ведь сделалось! И Крапива села в седло к незнакомцу да отправилась в неведомые края.

– Матушка…

– Не все сказала. – Дола потупилась. – Тот, кто увел меня… Он выглядел как твой шлях.

Оборвалось и умерло что-то внутри Крапивы. Заново зазвучали в голове песни Мертвых земель, что пел ей доверчивый нежный Шатай, но тоскливо звучала каждая из них.

А Дола продолжала:

– Был он самым высоким среди них. Светловолосым и худым. И глаза… Я глядела в них и все не могла поверить. Не должно быть у чудища таких глаз – синих, как озерцо лесное.

– Нет. Шатай добрый… И он молод, и… – Крапива уцепилась за последнюю надежду: – У него серые глаза! Он никак не мог…

– Не мог, – согласилась Дола. – Он не мог. Это сделал кто-то другой. И видно, не только я ему приглянулась.

– Ты, верно, ошиблась…

– Я много раз ошибалась, доченька. Больше, чем следовало бы. Но его лицо… я не забуду никогда.

Жестоки шутки твои, Рожаница! В целой огромной степи из множества шляховских племен привела ты к травознайке того единственного, кому не стать Крапиве мужем. А быть может, потому и привела?

Не придумали люди тех слов, которыми могли бы обменяться женщины, а сказывать, сколько пролилось слез, не дело. Лишь много позднее, утерев нос, Крапива воровато оглянулась на занавеску, за которой метался Деян, и спросила:

– А батюшка что же? Неужто не знает?

Усталое лицо Долы озарила улыбка, и словно теплым дождем смыло с него прожитые в тревоге годы.

– Кому знать, как не ему. Он от меня с того дня, как возвратилась, не отходил. А когда люди начали пальцем указывать, посватался.

– И чужое дите растил?

Дола поглядела через плечо дочери. Деян подкрался тихонько. Всегда-то он был тих и молчалив, предпочитая дела словам. Он осторожно отодвинул занавеску и подошел к ним. Поцеловал в темя сперва одну. Опосля вторую.

– Чужого не растил, – сказал он. – Только свое.

* * *

Стыдно сказать, но о Шатае Крапива за тревогами успела позабыть. Лишь много позже, когда дневное светило уже тронуло рыжиной избяные крыши, она вышла из дому за водой.

Быстрый переход