|
– Я нэ знаю имэни того, чья кровь тэчет в моих жилах, но я нэнавижу эго и убью, эсли когда-то встречу.
– А я буду с тобой рядом, – сказала Крапива. Сказала тихо, но после вдруг сорвалась на крик, чая хотя бы так доказать: – Я не могу назвать тебя мужем. Но я люблю тебя!
– Сильнээ, чем этого срэдинного сына козы? – ревниво уточнил шлях.
– Сильнее, чем кого бы то ни было!
– Тогда почэму ты… с ним… Там?!
Он умолк, не в силах произнести страшное. Шлях не смеет приказывать женщине: сестре ли, матери, жене. И уж точно он не смеет указывать ей, кого одаривать своей лаской. Ревность неведома сынам Мертвых земель! Но все же шлях ревновал…
Крапива взвыла. Она и сама бы не прочь узнать ответ…
– Дура потому что! – выпалила она. – Дура безвольная! Он пришел, а я… не смогла прогнать его.
– Потому что эго ты тожэ любишь.
– Нет!
Он повернулся к ней лицом. Серые глаза встретились с синими. Отчего же прежде ни Шатай, ни Крапива не замечали, как они схожи?
– Ты слышишь травы, аэрдын. Но так и нэ научилась слушать сэрдцэ.
Сухие обветренные губы Шатая коснулись ее темени.
– А ты как будто слышишь!
– Я слышу, – ответил Шатай. – Я вэдь брат тэбэ.
* * *
Влас полнился силами. Вот только давала их не жирная пища и не хмельной мед, а жгучая ревность. Стоило подумать про шляха с Крапивой, остающихся в Тяпенках, поднималась из живота животная ярость. Глупая девка будто выбросила из головы резню, что учинили степняки. Принимала пищу из Шатаевых рук и тихо улыбалась, слушая вечерами его песни. А пел шлях так, что даже у княжича сердце сжималось.
Каковыми станут эти песни, когда третий лишний покинет деревню? Когда перестанет мешать двум влюбленным и те соединятся, как подобает мужу и жене? Быть может, шлях вспомнит о том, кто он по рождению, и станет жесток? Ну как ласки только в песнях да сладких речах и останутся, а сам Шатай станет, к примеру, бить жену, как часто водится у срединников? С этими невеселыми думами Влас выскочил из Старшего дома.
– Куда? – крикнул вослед дядька.
Но княжич только рукой махнул:
– Не до тебя…
Он долго стоял на крыльце, опираясь плечом о резной столбик с ликом обережного духа на нем. Дождь набатом бил по стенам и крыше, холодные брызги летели в лицо, но не остужали пыл.
Ветер переменился и дул со степи. Тревожный ветер. Запах напомнил о полученных ранах, и шрамы, залеченные колдовством Байгаль, заныли, как свежие. Но эта боль ничто в сравнении с той, что накрыла Власа, когда он подумал о том, как Крапива ляжет под своего мужа и что тот станет делать с нею. Княжич зажмурился, чтобы истребить видение, но то лишь стало ярче.
Он сбежал со ступеней и запрокинул голову, подставляясь дождю. Капли стекали по шее и катились за ворот, волосы намокли и прилипли к щекам. А видение все не исчезало…
Много пригожих девок жило в Тяпенках. Дочь Матки, которую та надеялась сосватать княжичу, хороша, да и прочие радуют глаз… Одна такая, со смоляной косой, выглянула в щелочку и позвала:
– Господине… Тебя Тур Несмеяныч кликнул…
Влас оглянулся, и девка мигом покраснела. Тоже ведь недурна собой. Темные очи, коса в руку, платье облегает стройный стан. Отчего же глядит Влас на нее, а видит… другую?
– Княже?
Влас широко улыбнулся и как бы равнодушно спросил:
– А что, девка… как тебя там?
– Свекла, господине… – Щеки ее вспыхнули пуще прежнего – и верно Свекла.
– Свекла… Поехала бы со мной молодшей, кабы позвал?
– Шутки шутишь, господине…
– А если и так? Отвечай. |