|
– С чэго это?
– Ты беден. У тебя нет ни роду, ни племени…
– Зато у мэня есть аэрдын, – протянул Шатай. Протянул так же тоскливо, как до того пел. Видно, и сам не верил.
Перед глазами поплыла белая пелена. Неужто шлях сам не понимает? Влас вскочил и ударил по стене.
– Тихо ты! Разбудишь…
– Ты не стоишь ее! – крикнул княжич.
А Шатай спокойно ответил:
– Ты тожэ.
– Ты не получишь благословения ее родни.
– Они ужэ приняли мэня в сэмью, – неясно отозвался тот. – Можэт, и против воли.
Немыслимая тяжесть навалилась на Власа. Не опирайся он о стену, свалился бы.
– Я не оставлю ее. Я буду возвращаться. И она не сможет противиться, потому что ее тоже ко мне тянет. Она жаждет меня так же, как я ее!
Скажи Шатай Власу то же самое, слово в слово, и рассудок отказал бы княжичу. Он, рыча, кинулся бы в бой и бил врага до тех пор, пока бездыханное тело не остыло бы. Но Шатай остался спокоен. Вот и кто теперь дикарь?
– Если она выбрала так, то так и будэт.
– Ты никак ополоумел? Она никогда не станет твоей женщиной! Я буду…
– Я знаю. Аэрдын жэнщина, она нэ принадлэжит никому. – Шатай поднялся и протянул руку. Влас изготовился остановить удар, но шлях положил ладонь ему на плечо и шепнул, как по секрету: – Это мы принадлэжим ей. Оба.
Все естество княжича воспротивилось разом.
– Нет. Нет! Так не… Боги не завещали! Так нельзя! Я не хочу… Не хочу делить ее с тобой! С кем бы то ни было!
Вот и вырвалось то, что и от самого себя княжич прятал. Что там скажут люди, боги или сама Крапива… не все ли равно? Ему не хотелось лишь делить ее. И мальчишка шлях вдруг показался не соперником, а таким же влюбленным дураком, как он…
Шатай сел рядом, и их колени соприкоснулись.
– Вэтэр, стэпь и жэнщины нэ принадлэжат никому. Так завэдэно.
Теперь только Влас понял: шлях грустил не меньше. Ощущать на любимой запах другого мужчины, видеть, как наливаются ее искусанные губы с ним рядом… Но то была грусть тихая. Грусть, с которой встречаешь неизбежный приход зимы. Влас же хотел бороться.
– Тогда спросим ее.
– Аэрдын?
– Твоя аэрдын не умеет выбирать. Мы спросим Рожаницу.
* * *
Дурное дело задумали мужчины. Что один, что другой поняли, как плоха придумка, сразу, едва забились. Но на попятный не пошел никто, ведь проигравший добровольно примет поражение. И каждый успокаивал себя тем, что лишь берет соперника на слабо.
В Тяпенках все так же гремела музыка, изредка доносилось несвязное пение и смех, а шлях и княжич бок о бок шли прочь. Много ли надо сил, чтобы развернуться, перешагнуть порог Старшего дома да пригубить сладкий мед, объявляя врага другом? Посадник Тур сдюжил, хотя и ехал в Тяпенки с намерением сжечь деревню дотла. Однако ж замирились, и теперь Тур со Свеей по очереди осушали большой кубок со хмельным. Нечего им больше делить. А вот шляху и княжичу – есть.
Скоро музыка уступила стрекоту кузнечиков. Роса на высокой траве холодила ноги, а туман, вскипающий меж холмов, обещал надежно укрыть двух не то друзей, не то врагов, не то и вовсе братьев. Они двинулись в ту сторону, куда указывала дорога в Мертвые земли.
Влас фыркнул:
– Твоим богам придется меньше идти, чтобы забрать тебя с собой.
Шатай указал на холм, нависающий над Тяпенками. На его вершине стояло большое дерево с вырезанным на нем ликом Рожаницы.
– Мои боги всэгда со мной. Тэбэ тожэ нэ мэшало бы помолиться.
– Вот еще, – снова фыркнул Влас.
Шлях стоял в одних лишь широких портах, босой и без рубахи. Дождь омывал его тело, как омывают перед захоронением мертвецов. |