|
Дождь омывал его тело, как омывают перед захоронением мертвецов.
– Что жэ, – спросил он, – будэм биться?
Клинка при нем не было, как, впрочем, и при княжиче. Да и можно ли назвать честной битву юнца и воина? А и может ли быть честной битва за женщину?
– Тогда я выйду победителем, – негромко сказал Влас.
– Мэчтай, – отозвался Шатай.
Гордости да глупости шляху одному на десятерых хватало. Влас не стал его разубеждать:
– Придется возвращаться к деревне. Кто-нибудь помешает, не иначе.
– Вэрно говоришь. Что тогда? На кулаках?
Голыми руками Влас тоже мог бы придушить врага. Нынче не прежде. Нынче он полнился силами и обидой, а раны не ослабляли тело. Да что уж! Шарахнуть шляха камнем по голове да прикопать в перелеске. Навряд кто хватится. А и хватится, невелика беда. Вон кузнец с друзьями вину на себя возьмут, и никто их не осудит. Одной Рожанице известно, отчего Влас отмахнулся от малодушной затеи.
– Боги затеяли эту шутку. Так пусть они нас и рассудят.
Он махнул – идем, мол, а Шатай двинулся следом, размышляя, узнает ли кто, если хорошенько приложить срединника подвернувшейся под руку дубиной. Они с аэрдын доставили его в деревню живым, теперь Посаднику не на что гневаться. А княжич мог перепить и, к примеру, свалиться в яму да свернуть шею. Но отчего-то Шатай не спешил осуществлять намерение.
Холм Рожаницы нависал над ними все сильнее. Где-то высоко тревожно звенели листья растущей на вершине липы. Холму полагалось бы закрывать мужчин от дождя, но вместо того ветер заносил влагу к самому его основанию, отчего даже в засуху, что стояла последние месяцы, земля оставалась сырой, а то и болотистой. Казалось, что невидимый червь точит холм и тот вот-вот свалится, накрывая тяжелым телом маленькую деревеньку.
Шлях шлепал по мокрой траве босыми ногами и дивился, какой разной может представать земля. В степи она страдала от жажды, покрывалась глубокими трещинами, редкие деревца едва достигали человеческого роста, а желтый сухостой вечно недовольно шуршал. Здесь же повсюду была мягкая зеленая трава, солнце пекло ласковее, а подле четырехугольных деревянных шатров выращивали урожай.
Княжич покосился на Шатая и буркнул:
– Молись, что ли. Ну как правда поможет?
И хотя Влас насмехался, Шатай не пренебрег советом и взаправду вознес молитву. Пока шлях был занят, срединник ходил по высоким травам. Он промок уже по пояс, но продолжал что-то искать.
– Потэрял что?
– Угу. Судью.
Больше княжич ничего не пояснял, да Шатай и сам понял, когда Влас осторожно раздвинул заросли горемычника. У корней в земле зиял черный провал. Влас присел на корточки, отломил жесткий стебель и сунул его в гнездо.
– В Мертвых землях устраивают суд богов? – спросил он. – Тот, что проходит в Круге, верно?
Шатай как завороженный глядел на судорожно дергающийся стебель. Из ямы доносилось шипение.
– Вэрно.
– Ну так в Срединных землях тоже. Но может случиться, что силы бойцов неравны… – Шатай насупился, и княжич, сжалившись, добавил: – Или по иной причине двое не могут биться с оружием. И тогда идут кланяться горемычнику.
– Почэму к нэму?
– Потому что у его корней вьют гнезда полозы. И не любят, когда их тревожат. Дай руку.
Быть может, и правда стоило прикопать княжича где-нибудь недалече. Тогда Хозяйку Тени позабавил бы лишь один из них. А так – оба.
– Можешь отказаться, – склонил голову набок Влас, – если боишься. Хэлгэ.
Шатай побелел.
– Когда вэрнусь к аэрдын, пэрэдам, что ты попрощался, – процедил он.
Шатай хотел сразу сунуть в гнездо ладонь, но Влас перехватил его и переплел пальцы. Вдоволь насладившись растерянностью недруга, он сказал:
– Полоз жалит лишь раз. |