Змей осклабился, но какой бранью угостил за наглость срединного княжича, Шатай уже не слушал. Нынче у него был один враг, а уж после можно взяться и за того, что посмел назваться его отцом и по попущению богов стал отцом аэрдын.

Снова удар, и от звона ушам стало больно, в глазах потемнело, но привычное к дракам тело без участия разума скользнуло вперед. Наконец Брун оказался на расстоянии удара, и Шатай замахнулся.

Первый же толчок сбил Бруна с ног.

– Я побэждал тэбя в плэмэни и нэ проиграю сэйчас! – взревел Шатай.

Редко бахвальство доводит до добра, не помогло оно и на этот раз. Пока противник медлил, Брун лягнул его под колено:

– Тогда мы оба сидэли у младшэго костра, а тэпэрь я ближник самого Змэя!

Согнувшая ногу боль не остановила Шатая. Он отпрыгнул в сторону, клинком встретил атаку:

– Лучшэ быть свободным у младшэго костра, чэм рабом у старшэго!

– Нэ тэбэ о том судить, приблудыш!

Мечи облобызались вновь, и на сей раз Шатай вложил столько обиды в удар, что Брун не выдержал: запястья его напряглись что есть мочи, но рукоять все одно вывернулась. Не успев проводить оружие взглядом, Брун пал на колени.

– Ты прав, Шатай, – сказал он. – Я был глуп и напуган. Нэ вэдал, что творю!

– Ты жалкий раб, – выплюнул тот.

– Да! Да, я раб своего господина! Нэ я убил Стрэпэта, это все Змэй! Он заставил мэня!

– Ты жалок. – Шатай поднял меч для последнего удара.

Брун взвыл:

– Пощади-и-и-и!

Будучи шляхом, Шатай и не задумался бы. Нет смысла жалеть слабых, степь заберет их так или иначе. Но остался ли шлях шляхом, породнившись с вражьим народом?

Шатай опустил оружие:

– Ты жалок. Мараться еще…

Он отвернулся, будто тут же забыв о побежденном. Но потерявший честь однажды уже не отыщет ее вновь. Ладонь Бруна метнулась к сапогу за ножом. Тем самым, что он вонзил в того, кому клялся когда-то в верности. Мгновение – и жало стремительно метнулось к колену Шатая. Перерезать сухожилие и добить упавшего, как собаку…

Если бы Брун заметил, как ухмыльнулся Шатай, он не довершил бы удара. Уж очень улыбка походила на ту, что блуждала на губах Змея. Шатай подпрыгнул и провернулся прежде, чем ступни вновь коснулись земли. Из-под подошв брызнула грязь, клинок свистнул, прочертив широкую дугу, а голова предателя Бруна, отделенная от тела, потонула в орущем человеческом стаде.

Шатай плюнул на землю. Имел ли он право казнить предателя, если сам нагрешил не меньше? Того шлях не ведал. Однако точно знал, что Стрепет, будь он еще жив, самодовольно хмыкнул бы в густую бороду: не зря все же взял к себе приблудыша.

Она носила имя Нардын и была слишком юна, чтобы брать себе мужей. А может, попросту не встретила еще того, кто стал бы достойным ее любви. В племени Дуба, тогда еще многолюдном, каждый был бы рад омыть ей ноги после дня в пути, хотя Нардын и не слыла красавицей. Кости ее были тонки, а колючий ветер часто приносил с собой кашель, и тогда впалая грудь Нардын краснела и шелушилась. Все берегли Нардын и жалели лишь о том, что навряд Рожаница подарит ей дочерей. Нардын усыхала, как и всё вокруг. Желтела трава, замыкались родники, синие очи озер навеки закрывались. Степь превращалась в Мертвые земли, и Нардын умирала с нею вместе.

Но случилось чудо. На границе Пустых земель молодой вождь поймал и приволок в лагерь мальчишку, дикого, как волчонок. Он отказывался говорить, хотя уже должен бы, не брал еды и лишь изредка пил. Все изменила Нардын. Сначала она просто сидела рядом, выплетая из обрывков кожи наручи, после стала приносить пищу. Все ближе подпускал ее к себе с каждым днем найденыш, пока наконец однажды не позволил коснуться. Она расчесала соломенные волосы и стала звать его Шатаем.