Нехотя княжич закатал рукав.

– Проку-то? Царапиной больше, царапиной меньше… – пробурчал он.

Порезы и впрямь оказались смешными в сравнении с теми, что Влас получил за последние дни. Но лекарку, хотя она сама себе навряд призналась бы, заботило другое. Она поднесла ладонь так близко к коже княжича, что ощущала идущий от его тела лихорадочный жар. Кончики пальцев щекотали темные волоски, вставшие дыбом. Крапива облизала губы и покосилась на Власа. Он не отводил взгляда. Осмелев, она погладила его руку и тут же отодвинулась: не обожгла ли? Влас молчал, лишь вздохнул тяжело.

Второе касание было увереннее, как беличьим хвостом. И снова проклятье не встрепенулось. Ладонь накрыла предплечье, а Влас хрипло проговорил:

– Сильна, ведьма.

Сердце затрепыхалось птичкой! Впервые за долгие годы Крапива касалась кого-то и не приносила боли. Касалась, сама того пожелав! Она положила другую руку на предплечье княжича, скользнула пальцами вдоль свежих порезов и рассмеялась. Она гладила его руки, сама была как во хмелю. Хотелось растянуть мгновение еще хоть малость…

Влас не решался шелохнуться. И, попавшись на уловку, Крапива изучала его лицо, шею, ключицы. Пальцы очертили губы, в голове стало пусто. Вспомни девка, кто пред нею, тут же протрезвела бы, но лихорадочное счастье отшибло память.

Все так же недвижимый, Влас прошептал:

– Не боишься?

Слова пробились к ней словно сквозь толщу воды.

– Чего?

– Что проклятье больше не защитит… от меня.

Тогда только Крапива вернулась из сладкого забытья. Пред нею сидел княжич Влас. Тот же, что начал бойню в Тяпенках, что ей, Крапиве, подол задирал, что бранился и раз за разом доказывал, что нет в нем ничего человеческого. Он сидел пред нею весь как натянутая тетива. Одно движение – и подомнет под себя, разорвет на части. А Шатая рядом нет…

Страх всколыхнулся, но Крапива отняла руки прежде, чем проклятье вырвалось наружу. Она твердо сказала:

– А ты проверь.

Влас искривил ту половину рта, что уродовал шрам. Горькая вышла улыбка.

Не стелись вокруг равнина, Шатай подкрался бы незаметно, но в степи его разглядели издали. Коней при Шатае не было. Как и радости при виде рядом сидящих Крапивы и княжича.

– Не нашел? – угрюмо спросила лекарка.

Шатай не ответил – без того видно. На поросль ковыля он опустился с благоговением, поклонившись траве прежде, чем ее смять. А устроившись, еще долго перебирал ростки, будто ждал, что те исчезнут.

– Ты разбудила стэпь… – сказал он наконец.

Крапива обняла колени. Самой бы знать, что она сделала…

Шатай продолжил:

– Мертвые зэмли нэ всэгда были мертвы. Так говорили старшие. Когда-то стэпь пэла так, что ее слышал каждый. А после обэднэла и стала говорить лишь с достойными. Видно, ты достойнэе многих, аэрдын.

«Вот бы матушка узнала!» – пронеслось в голове у травознайки. Вечно никчемной да горем луковым ее обзывала, а тут – «достойная»! Но вслух Крапива ответила:

– Я лишь молилась Рожанице…

Влас локтем пихнул Шатая:

– Все молятся. Вот только обыкновенно никто не дожидается ответа. Что, ваши шляховские кони бросили седоков?

Тот не остался в долгу:

– Прямо как тэбя твои воины. Надо ждать. Они приучэны возвращаться спустя время.

– Да уж куда мы без них. Недолго протянем…

Навряд Шатай когда-то мнил себя одиноким. Рядом было племя, был верный конь, сама степь. Нынче же он лишился всего разом и сидел, низко опустив голову на сцепленные ладони. То был все тот же Шатай, что жестоко избивал княжича; тот же, что обнажил меч в Тяпенках; тот, что не задумавшись убил двух друзей ради спасения проклятой девки.