Княжич, покрытый многими укусами, не сразу уразумел, как ему повезло. А уразумев, не поблагодарил девку, а заорал:

– Куда полезла, дура?! Спасайся!

Он неотрывно следил за ступнями девки в мягких шляховских сапожках. Из тонкой кожи, туго зашнурованные, захватывающие низ широких штанин, они плотно облегали ногу почти до середины икр. Рой вторил ее движениям; занавесь, укрывающая травознайку, становилась все плотнее. Казалось, она пляшет босиком на раскаленных углях и пламя вот-вот взовьется и спалит танцовщицу.

Видно, дурость заразна, и Шатай тоже не утек. Он рассекал рой мечом, но проплешины мигом затягивались.

– Не меня! Власа спаси! Деревню…

Но шлях и слушать не желал.

Жвала резали плоть, отщипывали кусочки снова и снова. Обнаженные плечи травознайки покрылись багровыми каплями.

– Чего они боятся? – Вопрос Власа потонул в реве стаи, и он крикнул снова: – Шлях! Ну? Чего они боятся?

– Ничэго!

– У всякого зверя есть страх! Думай! Огня? Воды?

У них не было ни того ни другого, и мужчины понимали это без слов.

Шатай рыкнул:

– Душницы! Рытники боятся душницы, но она давно нэ растет в стэпи!

– Кинь мне меч!

– Ни за что! Ты, раб…

– Жить хочешь? Кинь мне меч!

Отдать оружие чужаку! Врагу! Срединнику! Нет худшего позора! Но разве он не принял уже бесчестие, чтобы спасти аэрдын?

Шатай кинул клинок, и Влас ловко поймал рукоять. Но вместо того, чтобы размахивать им, подобно шляху, Влас глубоко резанул предплечье. Кровь потекла ручьем, и плотный саван роя разорвался на части, давая Шатаю с Крапивой передышку.

– Травознайка! Сделай так, чтобы вырос этот цветок!

Придумал тоже! Преврати бесплодную почву в напитанную дождем, вымани из почвы свернувшиеся тугими жгутиками семена… Кому такое под силу?

– Что вылупилась? Я видел, как тебя слушают травы. Ну! Или сдохнем все трое!

Взрастить цветущую траву из ничего?! Разве что богам такое под силу… Но кровь сочилась из прорезанной руки, Шатай закрывал аэрдын своим телом от роя, а в Круге не иначе как колдовство заставило Стрепета оступиться…

Крапива зажмурилась, вызывая в памяти образ ночного озера и кокон света над ним.

«Слушай…»

Уши заложило, и уже было не разобрать, рытники стрекочут острыми крылышками или жужжит сама степь.

«Слушай…»

Мертвые земли не всегда были мертвы. Если прислушаться…

«Слушай…»

Если очень-очень попросить…

Крапива села и уперлась ладонями в землю.

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – шептала она. – Рожаница, матушка…

«Слушай…»

Голова разрывалась, не в силах вместить нечто, рвущееся наружу. Из носа у травознайки потекла кровь, но никто того не увидал. Капли упали на мертвую землю и тут же впитались.

– Я не смогу… Не умею…

– Матка Свея клялась, что ты слышишь травы! Так слушай!

– Но я ничего не…

Крапива осеклась. Словно раскаленная железная спица прошла от уха к уху. Пропало жужжание роя, указания Власа и ругань Шатая. Остался лишь плач-стон. То плакала сама степь. Омертвевшая по чужой вине, обнищавшая, разодранная на куски собственными детьми. Степь прятала последнее, что имела; она усыпляла семена и пела им колыбельную.

– Помоги мне, – попросила травознайка. – Мне очень-очень нужна душница.

Понимай травознайка, что делается вокруг, непременно испугалась бы и не сдюжила. Но словно кто-то другой управлял ее телом и путал мысли. Ладони утопли в земле, и Шатаю почудилось, что девка вот-вот провалится целиком.