– Эй, глядите!

А после хватанула широкую шляховскую рубаху за воротник да дернула тесемки. Легкая ткань скользнула к поясу. А мужчины так и замерли с занесенным для удара кулаками и разинутыми ртами.

Крапива стояла перед ними с обнаженной грудью, беззащитная и напуганная. Но, вопреки всему, чему учила ее мать, ощущала не стыд. Иное чувство разливалось под кожей, и названия ему девица покамест не знала.

– Хороша, – цокнул Влас и тут же получил кулаком в лицо.

Шатай вскочил и ревниво заслонил девицу от срединника:

– Прикройся, аэрдын.

– Ты что, дурак? – Влас вскинул брови. – А ну как послушает? Езжай так, девка! Не знаю, как этому, а мне любо!

Странная уверенность охватила Крапиву. Доселе незнакомое ощущение власти будоражило.

– Рты захлопните. Оба, – велела она. – И вернитесь в седла.

Влас осклабился:

– Как прикажешь, славница! Иди ко мне.

Крапива покачала головой:

– Я еду с Шатаем. – И затем она елейно докончила: – Тебе, как я погляжу, шибко весело. Так и веселись один.

Мрачное лицо шляха озарилось победоносной улыбкой. Он ни слова не сказал княжичу, но поглядел на него так, что у Власа вновь зачесались кулаки.

– Но я возьму одеяло. Запрещаю меня трогать, понял, Шатай? Потому что в драку полезли оба.

Улыбка малость побледнела, но не пропала.

Оставшиеся без присмотра кони выискивали редкую сочную зелень и фыркали один на другого, как только что их седоки. Рыжий мерин Кривого был крупнее, но спокойнее, зато Шатаев норовист не по размеру и задирист. Он бил копытом, когда рыжий покушался на найденный им вкусный росток, и кусался, чего прежде за ним не водилось. Надо сказать, что гнедой Шатая упрямился с самого начала их пути. Но, удерживаемый хозяином, не озорничал. Почуяв же свободу, ошалел, словно его слепень ужалил под хвост.

– Вот упрямая тварь! – выругался Шатай и добавил, многозначительно покосившись на Власа: – Еще и конь умом поврэдился…

Он догнал животных и успокаивающе похлопал гнедого по морде, но, едва сунул ногу в стремя, тот снова заартачился. Вслед за ним забеспокоился и рыжий – прижал уши и забил копытом.

Шатай процедил:

– Сын горной козы… В седла! Скорэе!

Коли что-то напугало степняка, надобно сначала делать ноги, а опосля уже спрашивать, от чего бежали. Крапива быстро усвоила эту науку, Влас же, хоть и рад был порисоваться, предпочел последовать ее примеру. Но не тут-то было! Гнедой взбрыкнул, вырывая повод, и, словно дождавшись команды, рыжий бешено заржал. Влас сорвался с места за мгновение до того, как конь побежал. Куда там! Кривого мерин, может, и не оставил бы, но до срединника ему дела не было. Смекнув, к чему идет, княжич бросил бесполезную затею и поспешил на помощь Шатаю: гнедой встал на дыбы, глаза его бессмысленно таращились.

– Уйди, раб! Нэ мэшай!

– Да пошел ты! – тяжело дыша, отрезал Влас.

Но от двоих проку было еще меньше, чем от одного. Не в силах договориться, мужчины лишь мешали друг другу. Коню же всего меньше хотелось оставаться на месте, и, не дождавшись всадника, он тоже понесся прочь. Запутавшегося в стремени Шатая малость протащил за собой, но тот ловко подтянулся, выхватил притороченный к седлу меч и срезал ремешок прежде, чем Крапива успела взвизгнуть. Поднятый клуб пыли еще не осел, а говор степи, который, привыкнув, уж и не разберешь, стих. Попрятались птицы, замолчала доставучая мошкара, даже ветер и тот не свистел. Зато появился иной говор – тяжелый, многоголосый. От его звучания где-то глубоко в животе рождалась звенящая тревога.

Срединникам язык степи был незнаком, но и они уразумели, что это не к добру. Шлях же где лежал, там и замер.