– Еще я тебя спрашивал, – фыркнул Влас и тут же закашлялся.

– Я же упреждала…

Одеяло, коим раненого укутали при отъезде, Влас повязал на бедра, но оно и срам толком не прикрывало, и не грело. От тела его исходил жар, лихорадка била княжича, но сам он того не замечал, опоенный зельями. Крапива тщилась отодвинуться, да некуда. Приходилось натягивать рукава на ладони и обнимать его за пояс, и Влас нет-нет, а прижимал ее руку локтем.

– Что, – вроде как равнодушно спросил он, – станешь плакать, коли помру?

– Вот еще!

– А зачем тогда спасала?

– Затем, что тебе ответ перед Маткой Свеей держать! Из-за тебя столько людей погибло!

Влас вздрогнул и глухо ответил:

– Не я убивал твоих односельчан, а этот вот.

Шатай укор услышал и в долгу не остался:

– Нэ попрячься твои воины, как трусливые пищухи, мы сражались бы с ними.

– А коль скоро их не было, резали беззащитных земледелов, – докончил за него княжич. – Что, лекарка, были ли среди погибших твои родные? Отец или, может, жених? Был у тебя жених?

Влас и сам не понял, откуда взялся последний вопрос. Однако ж стал ждать ответа затаив дыхание. Спина напряглась, и княжич думал лишь о том, чтобы лекарка не заметила, как колотится его сердце. Но Крапива отвечать не стала. Вместо того зло бросила:

– Оба помолчали бы! От вас двоих только беды!

Глаза Шатая округлились, стали ровно плошки.

– Аэрдын! Чем я обидэл тэбя?

И таким по-детски невинным было его лицо, что Влас и сам поверил бы, что юнец не сражался в Тяпенках, а в стороне стоял.

Вот только Крапива не обманулась:

– Влас сказал правду. Ты убивал тех, с кем рядом я жизнь прожила. И ты… ты ведь даже не запомнил никого из них, верно? Вы не трогаете женщин и потому мните себя благородными. Но вы обычные головорезы! – Крапива говорила все громче, пока наконец не сорвалась на крик. Видно, долго держала в себе эти речи. С тех самых пор, как запрыгнула к шляху в седло. – Дарко, Рыло, дед Перей… Ты узнал бы хоть кого-то из них, если б увидал? А ведь они все полегли от ваших мечей! А Холодок? Холодка помнишь? Он был красавцем. Любая девка мечтала о том, как сядет с ним на вече́рках. Ты убил его, Шатай! Ты! На моих глазах! И ты его даже не запомнил, так?

Шатай стиснул поводья до побелевших костяшек. Он вперился взглядом в лошадиную башку и буркнул:

– Нэт, нэ запомнил.

– И теперь ты спрашиваешь, чем обидел меня? Ты?! Хулил Власа за то, что он пытался меня… – Голос Крапивы сорвался, но она через силу договорила: – За то, что он меня снасильничать хотел? Ну так ты не лучше! Княжич только хотел, а ты и твое племя над нашей деревней надругались.

Шлях сидел в седле, как аршин проглотивши. Он не повернулся к девке и говорил будто сам для себя, не заботясь, расслышит ли кто. Говорил так, что даже Власа до костей пробрало.

– Стрэпэт рассказывал, что дщери Рожаницы жэстоки. Я нэ вэрил. Но тэпэрь вижу, что это так. Ты молчала, аэрдын. Когда сэла на моего коня, когда выбрала сэбе в мужья. Когда поцеловала мэня пэрэд Кругом… Ты молчала о своей обидэ. Ты говоришь тэпэрь. Когда из-за моей глупости пострадал вождь, когда я освободил осужденного раба, когда я все бросил… Ты говоришь, что нэнавидишь мэня сэйчас, когда я прэдал ради тэбя свое плэмя. Если ты хотэла наказать мэня, аэрдын, ты наказала.

– Я не… – Травознайка осеклась.

Влас, сам того не желая, вступился за нее:

– Никто не обманывал тебя, шлях. Ты сам выбрал женщину заместо племени, сам седлал коня и сам сбежал с нами вместе. Девка всего-то хочет защитить родных.

Крапива взбеленилась пуще прежнего:

– А ты не прикидывайся, будто мы друзья! С тебя всё и началось! Не мог портки потуже затянуть, надо было тебе девку в поле повалять!

Кожа Власа там, где ее покрыли ожоги, чуяла немногое.