Удар получился коротким и жестоким. Хрустнул нос, брызнула кровь, Кривой завалился на землю. Но, утеревшись, он встал и продолжил как ни в чем не бывало:

– Тэбэ стоит казнить мэня, Стрэпэт. Потому что я лучшэ умру сам или убью своего вождя, чэм позволю ему опозорить имя, данное плэмэнэм!

С этими словами калека взвился на ноги так быстро, как не сумел бы лучший воин Иссохшего Дуба, выхватил нож, который вождь и не подумал отнять у старика, и кинулся в свой последний бой.

Имелась у Кривого и еще причина желать Змею смерти. Причина, что стоит сотни.

Однажды племя, тогда еще звавшееся Дубом, повстречалось с войском выродка. И в ту встречу Дуб иссох. Трех женщин, которыми Рожаница благословила их, Змей забрал себе. Ту, что выбрала в мужья Стрепета. Ту, что выбрала в мужья Кривого. И еще одну, ее звали Нардын. Ту, что назвала сыном найденного в степи мальчишку и нарекла его Шатаем.

Глава 16

От быстрого бега закладывало уши, а песок скрипел на зубах, хоть все трое путников скоро завязали рты платками, заботливо положенными ведьмой в сумы. Байгаль не просто нашла диковинных животных заместо лошадей, она еще и собрала поклажу с провизией да переодела каждого в чистое, словно извиняясь за неудачное колдовство. Влас, конечно, поворчал, мол, веры колдовке нету, может, она и тряпки пропитала каким снадобьем, но не сказать, что выбор у них был большой.

Шляховские кони медлительны, и Шатай с Крапивой, привыкшие к ним, с трудом удерживались в галопе. Зато Влас, истосковавшийся по скорости, рисовался только так. Он освоился за несколько верст, словно с младенчества скакал не в седле, а на эдаком чуде, и то уносился вперед, то нарочно отставал, чтобы вихрем обогнать спутников. Крапиве на него страшно было глядеть. Она неуклюже обнимала теплую гладкую шею зверя и все боялась ненароком придушить. Благо в отростки крыльев удобно упирались колени, так что хотя бы не сползала на сторону.

– Хэй, что приуныли?!

Княжич ажно светился. А ведь эдаким Крапива его и не запомнила. На пир в Тяпенках она не пошла, а встретив Власа на следующее утро в поле, всего меньше им любовалась. После княжич лежал больной от ее проклятья, а затем битва и долгое трудное путешествие, где день за днем Лихо прирастало к его шее. А таким – сильным, счастливым, здоровым, свободным – она его и не видала. Теперь-то ясно, отчего девки льнули к княжичу. Был он хорош, если не лукавить. А лукавить Крапива не умела.

Шатай же ехал мрачнее тучи. Стало ли причиной тому случившееся у Байгаль, или гордому шляху попросту тошно было смотреть, как радуется Влас?

Крапива поравнялась с ним:

– Шатай?

– Аэрдын.

– Ты, верно, в обиде на меня…

Шлях и сам походил на диковинного зверя: сгорбившийся да встрепанный. Хотелось приголубить его – цыпленка, оставшегося без матери-наседки. Лекарка сказала:

– Вот доберемся до дома – спеку тебе курник! Румяный-румяный!

– То твой дом, нэ мой. Сама говорила: мэня в твоей дэрэвнэ как убийцу помнят.

– Много воды с тех пор утекло…

А и много ли, в самом деле? Признаться, девка в Мертвых землях счет времени потеряла, но прошло никак не больше седмицы. А мстится, семь лет, а не семь дней… Она наклонилась, чтобы коснуться локтя Шатая, но полуптицы, сблизившись, зашипели друг на дружку, и пришлось отодвинуться. Травознайка успокаивающе почесала чешуйчатую шею, и зверь заворковал.

– Люди не камни. Мы меняемся от года к году. И всякий исправиться может.

Шлях указал на Власа:

– И этот тожэ?

Княжич нарочно направлял тварь к колючим кустарникам, коих все больше становилось к западу, и брал их скоком. Развевались на ветру края тряпицы, что прикрывала рот и нос, покрылись желтой пылью смоляные кудри.