Она легла и долго-долго ворочалась, не в силах уснуть. За минувшие дни лекарка так привыкла, что кто-то всегда лежит рядом, что нынче ощущала себя голой и беззащитной.

Не спалось. В степи быстро темнело, вдалеке скулили голодные волки, трещали ядовитые желтобрюхие полозы, хохотали, прогоняя сородичей с облюбованной территории, гагачи.

– Шатай? – позвала Крапива шепотом.

Не хотелось спугнуть ночь криком, да и подземный жор всегда мог явиться на шум. Шатай не откликнулся. Тогда травознайка протерла глаза и отправилась искать мужчин. Пусть враждуют меж собой сколь угодно, но ее без охраны оставлять не дело!

У источников было жарко и сыро, кожа покрылась испариной, а волосы отяжелели. Влас, притаившийся у водопада, выглядел мокрым щенком, а не грозным волком. Наверное, поэтому Крапива и не побоялась подойти к нему. А может, и вовсе уже перестала бояться.

Он скукожился, как ребенок: обнял согнутые в коленях ноги и уронил голову на грудь. Уставший и юный, Влас не слишком отличался от лекарки или Шатая. Он услышал ее неловкие шаги – девка оскальзывалась в темноте на сырых камнях и, пробираясь, едва не переломала ноги. Влас напрягся, но не оглянулся и тем паче не предложил ей помощь. Только когда, пыхтя, она опустилась с ним рядом, княжич буркнул:

– Чего пришла?

Крапива вытерла выступившие на лбу капли пота и сказала:

– Спать пойдем.

– С тобой-то? Нет уж, с тобой я точно не засну.

Сказал так и замолчал, а Крапива долго хлопала ресницами, не понимая, на что намекал княжич.

– Я храплю разве? – удивилась она.

Влас протянул:

– Ой, дура-а-а…

Крапива не обиделась. Она пихнула княжича локтем в бок:

– Когда я была совсем мелкой да неразумной, притащила из лесу больного щеня…

– Как будто мне есть дело до твоего детства.

Травознайка продолжила:

– Матушка заголосила и попыталась выбросить его в отхожую яму… А я в слезы, щеня хвать – и дёру. Теперь-то понимаю, отчего она крик подняла, а тогда… Глупая совсем была…

Влас по-доброму усмехнулся:

– Нынче-то ты поумнела!

– Ты дальше слушай. Я его долго выхаживала… Первые дни и дома-то не появлялась, только до хлева. Сама голодная сидела, а ему палец в молоко обмакивала и давала сосать. А он кусался, представляешь? Раз подрал так, что пришлось зашивать. Вот, даже след до сих пор остался…

Влас скосил взгляд – шрам и правда белел на сгибе указательного пальца.

– А после, когда окреп и стал похож на себя, ясно стало, что не щенок то вовсе был. Волчонка я подобрала. Мать его отчего-то бросила. Весь выводок увела, а этот остался один. Мои-то сразу смекнули, что дочка в переднике дикого зверя притащила, а я только опосля…

– Ты мне пришла враки сказывать?

Крапива покачала головой:

– Пришла сказать, что зла на него не держу. Волчонок убежал потом – лес позвал. А убегая, снова меня покусал.

– Вот тебе и вся благодарность…

– Ну так он же зверь. Иного не знал. Да еще и брошенный. Одиноко ему было и страшно, вот и кусался.

Влас стиснул зубы, скулы его заострились.

– Или он попросту зверем был рожден, в зверя и вырос. Ты о чем толкуешь, я не пойму?

Помедлив, она положила ладонь княжичу на плечо и ощутила, как напряжены его мышцы.

– Я к тому… что и на тебя зла не держу. Не случись нашего похода, наверное, до старости бы недобро поминала, но после всего, что было… Дурак ты, конечно, но всякий может ошибиться. И вчера, у Байгаль… Она всех нас опоила зельем, но мы с Шатаем поделать ничего не могли, а ты… Спасибо тебе.

Он не ответил, и Крапива, подождав еще малость, собралась уходить.