– Нэ можэшь, – понимающе кивнул Шатай.

– Могу! Ты… Я… Не научена просто.

Шлях вскочил, словно его ужалил кто:

– Так иди! Иди к нэму! Уж срэдинный ублюдок тэбя научит!

– Влас мне не жених. – Крапива сжала ладони в кулаки. – А ты да. Я своему слову верна. Он отправится восвояси, а мы с тобой останемся.

– Тогда попрощайся с ним. Ты вэдь этого жэлаэшь. Завтра мы прибудэм в твою дэрэвню, так попрощайся, чтобы послэ было что вспоминать ночами. Ты смотришь на нэго, как на родник в жаркий дэнь, вздыхаэшь, думая, что я нэ замэчаю. Но я все вижу, аэрдын. Дажэ эсли ты – нэт.

– Неправда! Ты придумал все! Я…

Но Шатай не слушал ее лепет. Он ударил себя по щеке, тщась остудить пыл, и помчался прочь.

– Шатай, вернись!

Шлях не оглядывался.

Крапива взвыла от досады; сама растерянная, она не в силах оказалась успокоить его. Оставалось лишь надеяться, что, поостыв, Шатай вернется. Аэрдын завалилась наземь и застонала:

– Что же я делаю, матушка?! Матушка Рожаница, ответь!

И вдруг степь ответила. Была ли то Рожаница, или сама земля говорила с травознайкой, да и есть ли различия между одной и другой? Песня звучала повсюду: в воздухе, в почве, в ветре, под кожей… Она проникала в ее тело и превращала руду в жидкое железо. Не в силах вместить столько силы разом, Крапива вернулась в лагерь и укрылась одеялом, но песнь не стихала – она уже была частью аэрдын.

Странное чувство завладело ею. Чувство сродни тому, в которое погрузило ее зелье Байгаль, но в разы сильнее. Так вот как звучит степь! Вот о чем она просит!

Полубезумная, осоловевшая, она встала, потянула вниз платье, скинула порты и двинулась к источнику. Власа нигде не было, но из тумана доносился размеренный плеск. Крапива ступила в озерцо.

Вода, горячая, как кипяток, приняла измученное тело в объятия. Кровь в жилах и источник стали неразделимы. Это под ее кожей бурлил поток водопада, в ее теле взрывалось неисчислимое множество крошечных пузырьков. Пар дрожал от нетерпения, он застилал глаза, стирал границы. Воздух стал таким же раскаленным, как и вода, и Крапива плыла сквозь этот жар, не ощущая ни страха, ни боли, ни сомнений. Растворились в сверкающей синеве тяжкие думы, исчезла память, самой Крапивы не стало. Была только жаждущая влаги степь, иссушенная человеческой жестокостью земля. Она умоляла о ласке, просила сырого жара, она пела через тело женщины и взывала.

* * *

Он стоял, одеревенев от увиденного. Черные волосы намокли, прилипли к шее и щекам, по вискам стекали бисеринки пота, падали и растворялись в жаре источника.

– Стой! – взмолился Влас. – Остановись!

Но она не услышала. В ее голове пела степь. Пели Мертвые земли, жаждущие ожить. Босые ноги ступали по дну, в синих глазах не было и тени сомнения.

Крапива растерянно коснулась поверхности воды и попросила:

– Расплети мне косу.

У Власа во рту пересохло. Он облизал губы, черные угли его глаз вспыхнули языками пламени.

– Если ты… я не остановлюсь, – прохрипел он. – Уйди… пока можешь.

Алые поцелуи шрамов покрывали его грудь и живот. Все тело Власа напряглось. Сцепленные зубы едва сдерживали болезненный рык: стоять в шаге от нее, глядеть, ощущать запах… но не касаться. Пытка, да и только! Княжич готов был взвыть, как волк в капкане.

Крапива коснулась его щеки, той, которую уродовал ожог. Влас вздрогнул, ожидая боли, и – боги свидетели – он готов был терпеть, лишь бы она не отняла руки! Но боли не было. Была прохлада чутких пальцев, скользнувшая к подбородку, по шее и замершая на груди, возле сердца.